ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7543
Скачиваний: 2
Но представим себе, что имеет место случай, хотя и редкий, но вполне возможный, в котором причинение лишений преступнику не представляется целесообразным в видах его социального исправления. Нам кажется, что и в этой комбинаций не должна быть оставлена надежда на то, что при помощи такого наказания были достигнуты и цели общего предупреждения.
Мы не думаем, прежде всего, чтобы достижение цели генеральной превенции значительно затруднялось бы в том случае, когда мера наказания, а вместе с тем и, входящий в это последнее, элемент лишения определялись бы по масштабу не объективному, но субъективному. Под этим последним мы разумеем такую индивидуализацию наказания, при которой элемент лишения не превышал бы меры, достаточной, самой по себе, при данных условиях, для социального исправления правонарушителя. Психологическое принуждение, оказываемое на лиц, не впавших еще в преступление, угрозой применения наказания или его действительным применением к преступнику, при современном уровне культурности, вполне достижимо и при той мере лишений, которая достаточна для правонарушителя. Тот же субъективный масштаб вполне, по-видимому, оказывается приспособленным и для удовлетворения чувства мести, возникающего в пострадавших.
Не следует забывать, вдобавок, и того, что цель общего предупреждения, со включением цели устранения частной мести, может быть достигнута иногда уже и в том случае, когда в нарушителю правопорядка применяется вообще какая бы то ни было мера порицания, - какое бы то ни было наказание, а не непременно такое, какое является желательным с точки зрения того, что мы выше назвали масштабом субъективным, а еще менее с точки зрения степени неудовольствия; вызванного в пострадавшем фактом нарушения его интересов. Давно известно, что применение тяжких наказаний, в видах общего предупреждения, является одним из самых ненадежных средств борьбы с преступностью, между прочим, по тому соображению, что фактор индивидуальный является не единственной, ее обусловливающей, силой. История наказания свидетельствует, что постепенное ослабление меры лишения, причиняемого правонарушителю, ни в каком случае не увеличивает опасности совершения преступления и что, по известному афоризму одного криминалиста, вея история наказания, по отношению к элементу лишения в нем, есть в сущности история его вымирания.
Если некоторые полагают, что путем постепенного доведения наказания до необходимого в данном случае, с точки зрения социального исправления правонарушителя и минимума будут поколеблены те черты этого института, которые делают возможным при его посредстве умаление чувства мести, заглаживание идеального вреда и т. д., то на это может быть с полным правом замечено, что является в высшей степени опасным питать это чувство при помощи соответственной организации наказаний, а равно, пытаться приводить меру наказания в соответствие с той колеблющейся величиной чувства частной мести, которое возбуждается тем или другим преступлением. Мерилом достаточности наказания должна, напротив, считаться такая его организация, при которой наказание не выходит ни в каком случае за пределы действительно и разумно необходимого.
Указав на огромную и преимущественную роль предупреждения частного, как цели наказания, мы видим, что не представляется опасным сделать достижение этой цели критерием пригодности того или иного наказания.
Нас интересует, однако, в данный момент другая сторона того же вопроса. Раз цели наказания таковы, как мы указали, то является в высшей степени интересным исследовать, в какой мере для достижения задачи предупреждения частного, рационально, рационально сообразоваться с тем обстоятельством, действовало ли данное лицо с умыслом, или неосторожностью. Решение, которое мы получим в данном случае, будет в значительной степени и ответом на то, могут ли вообще влиять на меру наказания умысел и неосторожность преступного агента.
Для того чтобы сделать более наглядным выяснение влияния, которое может оказывать на наказание, имеющее сделать правонарушителя более прежнего приспособленного для целей общежития то обстоятельство, действовало ли данное лицо с умыслом или неосторожностью, мы изберем несколько конкретным примеров.
Предположим, что А поджигает дом, принадлежащий B с целью извести последнего. В пламени погибает не один B, но и другие жильцы. Вид обугленных трупов так действует на А и вызывает в нем раскаяние в такой степени, что можно с несомненностью допустить, что в будущем А не представит опасности для общества, и что на него можно смотреть впредь как на субъекта вполне социально-приспособленного.
Возьмем, с другой стороны, следующий случай. С, по рассеянности, пускает быстрой рысью лошадь по многолюдной улице и в результате увечит ряд лиц. Легко может статься, что с точки зрения главной задачи наказания, то есть предупреждения в будущем таких же неосторожных поступков со стороны С, является целесообразным подвергнуть его какому-нибудь легкому незначительному наказанию; вполне возможно, однако, что при помощи уголовной реакции этого рода не удастся научить С действовать менее опасным образом и с большей бережностью относиться к правам и интересам других лиц.
Если в первом из приведенных нами примеров не может быть речи о полном неприменении какого бы то ни было наказания, то это находит свое объяснение только в стремлении достигать при помощи уголовной реакции других полезных целей, помимо предупреждения частного. Мы говорим в данном случае о превенции генеральной и в частности об удовлетворении чувства мести. Обращаясь ко второму нашему примеру, следует констатировать, что возможны случаи, когда по соображениям целесообразности придется лицо, действующее с неосторожностью, наказывать тяжелее, чем лицо, действующее с умыслом.
Этот вывод, к которому мы приходим, оставаясь на почве чисто утилитарной, и который допускает, что в некоторых комбинациях является нецелесообразным всегда связывать с наличностью dolus'a и culpa представление о более тяжком наказании в первом случае и менее тяжком во втором, этот вывод, повторяем, в основании которого лежит взгляд на наказание, как на средство к цели, не должен казаться неожиданным еще по следующим соображениям чисто логической природы. Представление имеющего наступить результата или непредставление этого последнего преступным агентом является только одним условием в ряду фактов, составляющих ту цепь, необходимо предшествующих учинению нарушения, психических феноменов, которые образуют, так сказать, психологическую историю преступления у данного преступного агента. Причиной правонарушительного результата может являться с рациональной точки зрения только вся совокупность неизменно предшествующих этому результату условий, а, следовательно, вся психическая личность преступника*(146). При полном равенстве представлений об имеющем наступить результате у двух различных личностей, материал психический, который обусловливает эти идентичные представления, может быть различным; другими словами, под тожеством симптомов может скрываться различное по своей природе содержание. При таких обстоятельствах становится очевидной вся нерациональность, так сказать, симптоматического лечения, симптоматической реакции, так как она всегда рискует быть направленной не на то, что является причиной явления. Лечение травматического повреждения и злокачественной язвы должно быть различным, хотя внешний вид у них может быть совершенно одинаковым.
Мы могли констатировать таким образом, что и в тех комбинациях, когда преступный агент действует cum dolo возможно, что, по соображениям целесообразности, потребуется менее тяжкая уголовная реакция, чем в тех аналогичных случаях, когда лицо действует in culpa. Мы считаем, однако, нужным оговориться, что таким образом складываются обстоятельства далеко не всегда. Удерживая тот же критерий специального предупреждения и обращаясь к тем обобщениям, которые могут быть добыты из наблюдения обыденной жизни, должно отметить следующее. Весьма часто значение представления или непредставление себе действующим результата его деятельности играет выдающуюся роль в -качестве момента, свидетельствующего об опасности преступника и степени трудности его социального перевоспитания. Всякий согласится, что в тех случаях, когда мы встречаемся с субъектом, нарушающим открыто права других, хотя он заведомо знает преступность этого, всякий согласится, повторяем, в этих случаях с тем, что мы имеем дело с субъектом, в котором антисоциальные инстинкты получили значительную степень развития и исправление которого не дастся легко. Конечно, и на стороне лица, действующего без такого сознания возможности наступления результата, мы можем натолкнуться на случаи, где социального исправления достигнуть не легко, но зато мы можем натолкнуться и на такие случаи, в которых, если бы данное лицо предвидело последствия, оно вовсе не предприняло бы данного действия.
Возникает, таким образом, вопрос, чем же объясняется то обстоятельство, что наличность или отсутствие умысла не является, по-видимому, признаком, который с необходимостью влечет за собой более тяжкое или более легкое наказание. Значит ли это, что моменты представления или непредставления результата не играют никакой роли для дела вменения. Нам кажется, что на основании того, что нами было сказано до сих пор, нельзя придти к такому выводу. Не следует забывать, что момент наличности умысла или неосторожности является только одним из условий, одним фактором из целого ряда тех из них, которые влияют на вменение. Конечная мера вменения обусловливается далеко не одними только элементами умысла и неосторожности. Эти моменты не всегда перевешивают коромысло весов правосудия в сторону более легкого или более тяжкого наказания, в виду того, что их нейтрализуют другие факторы, также, в свою очередь, оказывающие влияние на вменение. Делать вывод из тех комбинаций, когда умышленность не возвышает меры ответственности в том смысле, что этот элемент не влияет на меру ответственности, было бы равносильно утверждению, что мы имеем в лице какого-нибудь солдата дело с трусом, а не храбрецом, только потому, что отряд, в котором он участвовал, вынужден был спасаться бегством. Мы не имеем права на такое заключение потому, что не знаем всех факторов, вынудивших отряд и в частности нашего храбреца к бегству. Не знаем, может быть, того, что благодаря отчаянной храбрости лица, в которой мы ему отказываем, отряд и попал в такие обстоятельства, что вынужден был спасаться бегством и спасаться, несмотря на протест лица, о котором у нас идет речь. Но, несомненно, с гораздо более трудным случаем мы имеем дело, когда хотим сделать правильное заключение о значении отдельных факторов, влияющих на вменение. Чтобы с успехом разобраться во всей массе, взаимно друг друга перекрещивающих и уничтожающих, элементов, влияющих на меру уголовного вменения, нам кажется, с точки зрения рациональной методологии, единственно целесообразным следующий путь. Должно стремиться выяснить и взвесить потенциальное значение каждого фактора, влияющего на вменение, ceteris paribus, т. с. совершенно независимо от действия других факторов. В связи с этим задача наша в данный момент сводится к выяснению того значения, которое могут иметь для вменения умысел и неосторожность деятеля в том случае, когда они выступают в роли единственных, изолированных факторов. Мы ставим себе, таким образом, целью проследить, как влияет на меру уголовного вменения или его тяжесть один факт наличности или отсутствия представления об имеющем наступить противозаконном результате, исходя, притом, из того предположения, что остальные факторы бездействуют или отсутствуют.
Предполагая последнее требование осуществленным, нам кажется, что не будет попыткой, обреченной на неудачу, стремление доказать следующее положение: наличность представления и действования в согласии с этим представлением со стороны правонарушителя является свидетельством большей опасности и большей трудности перевоспитания ого, по сравнению с теми случаями, когда такого представления налицо не имеется.
И на самом деле, отрицание за моментами представления и непредставления противозаконного результата значения признаков, определяющих меру уголовного вменения, является равносильным устранению вообще уголовного права, как института, оперирующего при помощи наказания в видах подавления преступности. Мы принимаем, вместе с господствующим мнением классической школы, что в полном согласии с законами психической жизни, угроза наказанием и реализация этой последней составляют собой такое средство, при помощи которого открывается возможность воздействовать в известных пределах на личность преступника; далеко нельзя отрицать того, увидим мы впоследствии и могли уже отчасти видеть из критики взглядов Ферри, что возможно, под влиянием известных стимулов, искусственно направлять в ту или другую сторону деятельность человек путем привития ему некоторых идей в качестве мотивов, определяющих деятельность лица. Вполне возможно, в известных пределах, приучение не только человека, но и животного к руководству известными представлениями. Но раз это так, то отсюда вытекает следующее: правонарушение, совершенное без представления о последствиях, в смысле симптома исправимости преступника, является в общем симптомом не угрожающим. В этих случаях, в огромном большинстве комбинаций, как свидетельствует наблюдение жизни, оправдывается предположение, что, при представлении себе последствий, правонарушитель воздержался бы от действования в этом направлении в виду невыгодности такого образа поведения. Это предположение подтверждается, при этом, не только наблюдениями обыденными, но и исследованием научным. Принцип стремления к благу и избежания зла не есть нечто такое, чему противоречит научная психология.
Но перейдем к другим комбинациям. В тех случаях, когда правонарушение учинено, несмотря на наличность представления о преступности известного образа действий, можно допускать, по меньшей мере, с той же степенью вероятности, что и в предыдущей комбинации, что мы имеем дело со случаем, в котором психологическое действие угрозы наказанием оказалось без реального результата. Здесь, в этих комбинациях мы имеем, кроме того, уже такой случай, где обнаруживается неспособность правонарушителя определяться представлениями, даже под угрозой причинения ему зла, а, следовательно, мы имеем дело с таким симптомом, который, в большинстве случаев, свидетельствует о большей трудности социального перевоспитания такого лица, а вместе с тем, о необходимости более тяжкого наказания. В тех и других комбинациях, в случаях, когда лицо действует без представления о преступности своего поведения и при наличности такого представления, мы имеем, таким образом, в сущности, дело только с симптомами, свидетельствующими нам как бы о состоянии того аппарата у действующего, которым приходится пользоваться тем, кто поставит себе целью социальное исправление правонарушителя. Симптомы и в том и другом случае остаются признаками, которые могут быть, при дальнейшем исследовании личности, поколебленными, но все-таки признаками, которых игнорировать нельзя. Последнее обусловливается их удобораспознаваемостью, с одной стороны, и тем, что они оправдываются в огромном большинстве случаев. Мало того. Признаки эти сказываются, к сожалению, тем единственно устойчивым, в чем внешним образом проявляется характеристика внутренних особенностей личности.
Другими словами, возможность перевоспитать преступника или удержать от совершения преступления применением наказания в каждом конкретном случае предполагает собой руководство известными представлениями. А это, в свою очередь, побуждает нас видеть в лице тех правонарушителей, которые действуют вопреки представлению о возможности наступления противозаконного результата, вопреки представлению к запрещенности этого, особо опасный класс лиц; особо опасный потому, что по отношению к ним придется оперировать, по-видимому, не теми средствами, которые удерживают других от совершения нежелательных поступков. Социальное исправление такого рода лиц потребует более сложных приемов, а потому в конечном результате и более тяжкого наказания.
Взгляд, настаивающий на более глубокой испорченности лица, действующего с осознанием преступности предпринимаемого, является логическим последствием вымирания порядка объективного вменения. Взгляд этот находится, таким образом, в тесной связи с процессом лучшего ознакомления с природой сил, природой факторов, влияющих на, процесс складывания того нездорового явления, которое выступает в форме правонарушения, в форме отрицания того порядка, при котором только и мыслима общественная жизнь людей. Процесс консолидирования умышленной формы вины сначала, как единственно наказуемой, а впоследствии, как более наказуемой, становится, наконец, столь неразлучным со всяким обществом, достигшим сколько-нибудь значительного уровня культуры, что самый взгляд на большую наказуемость умышленной формы совершении выступает в роли известного условия нравственного существования самого общества в роли такого элемента, сохранение которого желательно в качестве поддержания устоев нравственного порядка, устоев справедливости. Не что иное, как справедливость, в ее роли нравственного элемента общественной жизни, требует более тяжкого наказания умышленного действия сeteris paribus. И с этим взглядом на большую наказуемость умышленных деяний приходится считаться не потому, что охранение нравственных условий существования общества, как такового, является обязательным по каким-нибудь абсолютным началам, но только потому, что желательно сохранение этого принципа в качестве элемента, полезного для общества, полезного в самом широком значении этого слова.
В соответствии с необходимостью придавать значение более тяжко-наказуемых, ceteris paribus, тем комбинациям, где мы имеем дела с наличностью предвидения правонарушения, мы переходим, наконец, к некоторым деталям вопроса о том, в какой мере некоторые комбинации предвидения наступающего противозаконного результата могут выступать в отдельных формах виновности в качестве элемента, обосновывающего размер ответственности. Мы предполагаем, притом, сделать это применительно к комбинациям, представленным для большей ясности в форме частных примеров.