ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7540
Скачиваний: 2
Подставляя, таким образом, вместо целесообразности инстинктивность и вместо психического физическое, Ферри приходит к полному отрицанию необходимости субъективной виновности. Для оправдания этих упрощений он ссылается иногда на теории эволюционистов, которыми он пользуется, однако, совершенно превратно. Эволюционисты не утверждают, что более сложные явления, как результат процесса эволюции более простых, представляют собой одно и то же с этими последними. Эволюционисты стараются только объяснить существующее разнообразие, но не отрицают его. Толкуя положения эволюционистов в смысле качественной однородности всего того, что имеет место на первой стадии эволюции, с тем, что является одним из последних ее фазисов, Ферри находит в этом достаточную точку опоры для того, чтобы стоять за институт вменения объективного. То же делают и другие второстепенные представители антропологической школы.
И самые новые защитники доктрины антропологов-позитивистов, как напр. Анджиолини*(122), ссылаясь на те или другие аргументы, как и Ферри, настаивает на том, что не должно устранять из сферы права уголовного, как к нему не относящиеся, те комбинации, в которых имеет место вред, нанесенный независимо от намерения действующего. Вооружаясь, кроме того, против различения сферы права уголовного и гражданского, как и большинство позитивистов"*(123), Анджиолини ссылается для доказательства этого на то, что отсутствие такого различения представляется вполне нормальным уже потому, что наблюдается на первобытной ступени права*(124). Анджиолини считает, кроме того, необходимым, чтобы все те действия, которые приносят вред, подлежали наказанию. Совершаются ли эти действия по небрежности, неблагоразумию, неопытности-все это не существенно. Единственно непреложным принципом является тот, который гласит, что ущерб, незаконно причиненный, хотя бы и не преднамеренно, должен быть возмещен; общество должно защищаться и защищаться энергично и против ущерба, причиненного ненамеренно*(125). Принцип этот, высказанный в столь неограниченной форме, при последовательном проведении его в жизни, может привести, конечно, к вменению и комбинаций случайных. Критерий temibilita, критерий опасности деятеля, которым рекомендуют довольствоваться позитивисты, не является достаточной гарантией того, что уголовная реакция не будет применена и в комбинациях случайных, в виду полного игнорирования значения момента предвидения*(126), признания необходимости возмещения всякого без исключения причиненного ущерба. Анджиолини, как и целый ряд других антропологов-криминалистов, открыто заявляет, что субъективная виновность вообще совершенно не составляет условия применения наказания*(127). Мало того. Вместе с другими он не требует и того, чтобы самое действие, поставляемое в вину, было произвольным. Противоречие, в которое впадает "позитивисты", становится, однако, уже очевидным, когда, провозглашая реакцию против всякого правонарушения, они вынуждены признать, что при наказании, при приспособлении нарушителя правопорядка к жизни в обществе приходится считатьсяconsiderare, как выражается Анджиолини, с тем, da quali moventi 1'autore del delitto e stato determinato*(128).
С некоторым смягчением абсолютного игнорирования "позитивистами" субъективных моментов преступления мы встречаемся у Рауля де-ла-Грассери*(129). In expressis verbis этот последний указывает на то, что о правонарушении может быть речь только там, где оно совершается при помощи волевого акта. В отсутствии этого условия, замечает де-ла-Грассери, мы не имеем дела с случаем, относящимся к области уголовного права*(130). Криминалист этот требует, кроме того, от преступного деятеля сознания значения совершаемого, де ла Грассери склонен даже признать, что "la premiditation peut avoir uno certaine valeur, qoiqu'on 1'exagere"*(131). Все это является тем более неожиданным в устах де-ла-Грассери, как "позитивиста", что возникает серьезное сомнение в его действительной принадлежности к числу сторонников антропологической школы. Правоверность де ла Грассери, как "позитивиста", подтверждается, однако, теми главами его книги, в которых он" трактует о преступности, как прирожденном состоянии, передающимся наследственно, - в которых он проповедует даже кастрацию в виде наказания по отношению к тем неисправимым, от которых нельзя ждать удовлетворительного потомства и проч.*(132). Но раз, таким образом, не может быть сомнения в квалификации де-ла-Грассери, как криминалиста-антрополога, в виду принятия им тех крайних учений "позитивистов", от которых уже отказались некоторые из них, то возникает сомнение другого свойства. Выступает на очередь вопрос о том, допустимо ли принимать, наряду с положениями антропологической школы, в роде прирожденной преступности, существенность критерия субъективного, - в той форме, как это мы встречаем у де-ла-Грассери. На этот вопрос, думается нам, должно ответить отрицательно. Криминалист этот впадает в несомненное противоречие, когда с точки зрения "позитивиста" усматривает в настроении деятеля сколько-нибудь существенный момент, влияющий на меры, применяемые к лицу, проявившему это настроение. Преступность, как прирожденное состояние, передающееся наследственно и неизбежно наступающее в зависимости от происхождения от родителей, располагающих известными свойствами, не вяжется с учитыванием субъективных моментов. Принцип сознательности и намеренности, который старается ввести в качество корректива в систему вменения "позитивистов" де ла Грассери, не мирится с теми антропологическими чертами, которые, с точки зрения представителей-корифеев антропологической школы, считаются вполне достаточными для допустимости уголовного вменения. Даже наиболее оппортунистически настроенные криминалисты-антропологи подпишутся под тем положением, что для того, чтобы подвергнуть наказанию кого-нибудь, достаточно, чтобы лицо это проявило в какой-нибудь конкретной форме опасность для общества, благодаря порочности своей натуры в биологическом отношении, причем не потребуют от такого лица еще какой-то воли на совершение того, что им учинено, или даже одной только сознательности. Те широкие требования сознательности и намеренности, с которыми мы встречаемся у де-ла-Грассери, не согласуются с постулатами той школы, к которой он должен быть причислен, по высказываемым им взглядам. Раз критерием, свидетельствующим о применимости наказания, является наличность известных биологических свойств, то везде там, где она существует, везде, где ее можно предполагать, не ожидая даже наступления известного результата, должны быть применимы и те меры, которые содействуют наиболее действительным образом обезвреживанию лица с опасными симптомами. Переходим, наконец, к освещению того значения, которое придают субъективному моменту преступления представители третьей школы уголовного права, криминалисты-социологи.
5
Настаивая на том, что с их точки зрения они считают особенно существенным в деле борьбы с преступностью, криминалисты социалогической школы не отрицают, однако, по крайней мере в лице главных своих представителей этого направления, значения психической связи с правонарушением для дела уголовного вменения.
Для иллюстрации этого положения мы остановимся на доктрине проф. Листа, проф. Принса и Тарда.
Относительно первого из них этого главного представителя социологической школы, не должно подлежать сомнению, чего он не отрицает значения для дела вменения внутренней стороны деяния, поскольку оно проявляется в психической связи деятеля с правонарушением. Проф. Лист неоднократно высказывался в том смысле, что субъективная виновность даже-мерило прогресса уголовного права. В соответствии с этим, он отводить видное место в своем известном учебнике анализу психического настроения действующего в отделе учений об умысле и неосторожности.
Переходя ко взглядам на этот вопрос проф. Принса, должно констатировать, что и этот видный представитель социологической школы, выступившей недавно с новым курсом, книгой, которая является как бы катехизисом этой школы, не считает возможным обойти в ней молчанием элемента виновности и его влияния на вменение*(133). Принс, по-видимому, даже с особым тщанием останавливается на разграничении отдельных форм виновности в их роли моментов, могущих иметь то или другое значение при уголовном вменении. Отдельные, высказанные им соображения и ход его заключений по этому вопросу, насколько это конечно нужно для целей, преследуемых нами, сводится к следующему.
Для того, чтобы те или другие действия были признаны наказуемыми, недостаточно, думает Принс, чтобы акты эти связывались с агентом звеном причинности физической. Необходима еще связь психическая. Без последней немыслима ответственность*(134). Со стороны юридической, думает Принс, следует отличать, при этом, точку зрения государства, защищающего общественный порядок от точки зрения судьи, определяющего наказание*(135). Государство, защищая правопорядок, становится на точку зрения объективную, оно реагирует против всякого нападения, угрожающего установленному правопорядку; судья, с другой стороны, ставит себя на точку зрения субъективную. Он не ограничивается констатированием нападения на общественный порядок, он исследует еще вопрос о том, заслуживает ли преступный агент наказания и для того, чтобы подвергнуть его наказанию, он оценивает но только материальное нарушение права, но и психическое состояние виновника. Принс, таким образом, настаивает на необходимости по общему правилу психической или моральной, как он выражается, связи между агентом и правонарушением*(136).
Обращаясь ближайшим образом к дальнейшему развитию своей доктрины по вопросу о "conditions de la moralite de rinfraction" т. е. об условиях и формах этой психической связи, Принс присоединяется к господствующему мнению, конструирующему виновность под видом типов умысла и неосторожности*(137), останавливаясь даже подробно на случаях стечения умысла и неосторожности в одной и той же комбинации*(138). Принс приходит, кроме того, в соприкосновение с проблемой виновности*(139) в тех комбинациях, когда действие преступного агента дает толчок целому ряду правонарушительных последствий. В согласии со всем предыдущим, Принс отмечает, что на этот конец должны быть вменены только те результаты, которые могут быть поставлены в психическую связь с преступным агентом. Единственное возражение, которое может быть сделано против нашего утверждения, что и Принс считает строго необходимым для вменения наличность психической связи преступного агента с правонарушением, это-некоторая двойственность изложения, которая сказывается уже в заглавии труда "Science penale et droit positif" и которая проходит красной нитью через весь труд нашего автора. Изложение Принсом всех наиболее существенных вопросов уголовного права с точки зрения уголовной науки (science penale) и положительного права (droit positif), затрудняет решение вопроса о том, какой из двух даваемых ответов, иногда друг друга в значительной степени исключающих, считается Принсом более близким к истине. Принимая, однако, во внимание, замечания Принса в его предисловии по вопросу о том, в каких видах он комбинирует выводы доктрины с данными положительного права*(140), можно заключить, что под последним он далеко не разумеет право бельгийское, а то право вообще, которое при данном уровне знаний и социальных условий является единственно возможным и наиболее желательным, другими словами, он понимает под ним jus de lege ferenda вообще. В этом мнении еще более укрепляет призыв Принса преклониться перед мудрым изречением Ренана, что "les vrais hommes de progres soat ceux, qui ont resprect du passe"*(141).
Мы переходим, наконец, к доктрине Тарда, в которой опять будем иметь случай констатировать, что и в его построении социологическая доктрина не исключает из уголовного вменения момента виновности. С точки зрения Тарда*(142) вменяемость и виновность (responsabilite morale) не предполагают необходимо свободной воли, но остаются условием siue qua non уголовного вменения. Допускать ответственность на случай одной только физической связи с правонарушением было бы, по мнению Тарда, возвращением к тем временам, когда людям вменялись, совершенно не зависевшие от их воли, деяния, вменялись действия совершенно случайные*(143).
Что касается ближайшего определения субъективных условий вменения, то Тард сводит, с одной стороны, эти условия к тожественности нарушителя с самим собой (Tidentite personelle) и, с другой, выставляет требование социального сходства (similitude sociale) того же нарушителя по отношению к тем индивидам, среди которых он живет, с которыми судится, а равно по отношению к самой жертве преступления. В тех комбинациях, когда один или оба вида этого рода тожества-identite почему бы то ни было не имеет места, индивид не является нравственно ответственным за совершенные им деяния, хотя общество может принять против него меры административного, но не карательного характера. Существенным и достаточным условием вменения, с точки зрения Тарда, является таким образом то, чтобы акт, который ставится в вину правонарушителю, являлся его собственным, волимым, сознаваемым актом и притом актом нормальным. Мало этого. Он требует, чтобы преступный агент сознавал свое социальное тожество со своей жертвой и теми, которые его подвергают обвинению*(144).
Так или иначе, из вышеизложенного видно, что Тард требует для наличности вменения известных субъективных условий. Не останавливаясь на критике самой теории виновности Тарда, что увело бы нас слишком далеко, мы заметим только, что она не дает сколько-нибудь устойчивого критерия. Сам Тард предвидит, что очень трудно констатировать, сохраняет ли в данном действии лицо свою идентичность. Но и кроме этого, трудность эта еще значительно возрастет от того, что существует масса переходных ступеней*(145) этой идентичности по отношению к самому себе и среде. А отсюда и следует, что критерии этот может оказаться далеко недостаточным для отличения индивидов, которые должны подлежать наказанию, от индивидов, влиять на которых при помощи наказания должно отказаться.
Главные представители социологической школы не игнорируют таким образом значения субъективной виновности для целей вменения, но, правда также и то, что они не настаивают на абсолютно большей наказуемости умысла и меньшей наказуемости неосторожности.
6
Мы указали в нашем предыдущем изложении, как исторически возникли и развились понятия dolus и culpa. Мы старались дать надлежащее разграничение этих понятий, хотя и отступающее от господствующего учения, но оставляющее в общем нетронутым круг случаев, подводимых под эти понятия. Мы перешли затем к вопросу о том, какое значение придавалось этим двум формам виновности в истории доктрины уголовного права криминалистами классического направления, антропологами и социологами. Перейдем теперь к выяснению того влияния, которое могут оказывать на дело уголовного вменения умысел и неосторожность с нашей точки зрения.
Прежде, чем приступить, однако, к выяснению этого вопроса мы считаем существенным сделать несколько замечаний по поводу того, какое вообще значение мы придаем наказанию, какие цели мы ему ставим. Только вслед за этим мы полагаем возможным перейти к проблеме о том, насколько достижение целей, преследуемых при помощи наказания, затрудняется или облегчается в зависимости от того обстоятельства, действовал ли правонарушитель с умыслом или неосторожностью.
Обращаясь к вопросу о целях наказания, мы должны констатировать, что единственною и главною задачей этого института должно быть содействие полному уничтожению преступности в его корне. Но возникает вопрос, какими путями этот результат может быть всего лучше достигнут и здесь только мы сталкиваемся с проблемой о ближайших целях наказания в собственном смысле. При совершении преступления мы имеем дело с преступником-как индивидуумом и преступником, как частью большого целого-общества. В зависимости от этой двойственности, вполне естественно стремиться к тому, чтобы создать и по отношению к нарушителю и по отношению к обществу такие условия, которые гарантировали бы неповторение преступления. Очень многое для дела предотвращения преступлений может быть достигнуто, конечно, и мерами, не носящими характера наказания, в смысле общего устранения условий, содействующих впадению в преступность. Но в данный момент нас занимают только те меры воздействия, которые направлены против преступника в видах устранения так называемого индивидуального фактора преступности. В качестве такого-то средства борьбы с преступностью, наказание, в силу указанной нами уже двойственности в положении преступника, не только может, но и должно быть направлено, как на достижение целей полезных для самой личности преступника, так и на использование наказания в интересах общества вообще. С нашей точки зрения, по соображениям методологическим, является желательным в высшей степени остановиться на этих двух сторонах действия наказания, хотя не подлежит сомнению, что, обе цели, о которых мы говорим, самым тесным образом между собой связаны. Двойственность целей наказания в том смысле, как мы ее понимаем, сказывается на языке доктрины уголовного права в cтремлении к достижению целей специальной и генеральной превенции. Другими словами, при помощи наказания должно стремиться, прежде всего, к тому, чтобы сам преступный агент перестал быть опасным для общества в будущем и чтобы лица, еще не впавшие в преступление, воздерживались от вступления на. Этот путь. Цель специальной превенции, с нашей точки зрения, является основной задачей наказания. Будучи достигнутой, цель эта, сама по себе, способна высоко поднять уровень безопасности в обществе. В пользу такого взгляда говорит то обстоятельство, что огромное большинство правонарушений совершается лицами, уже впадавшими в прошлом в преступность. Мы считаем эту цель наказания в такой степени важной, что полагаем возможным конструировать наказание в согласии, главным образом, с этой целью, по крайней мере, в той степени, поскольку это не противоречит другим целям наказания, также весьма существенным. Под этими другими целями мы разумеем, прежде всего, превенцию генеральную-предупреждение общее. Это последнее предполагает создание путем угрозы применения наказания и его действительным применением такого мотива у лиц, пострадавших от преступления или не имеющих даже никакого отношения к преступлению в данный момент, который содействовал бы тому, чтобы они, как мы заметили выше, воздерживались в будущем от вступления на путь совершения правонарушений. Цель генеральной превенции постулирует, чтобы наказание было злом. Только на этот конец будет создан из применения наказания предостерегающий мотив для возможных будущих преступников и будет удовлетворено то естественное чувство мести, испытываемое пострадавшим, которое, не находя себе удовлетворения, будет служить лишним мотивом для впадения в преступление лиц, пострадавших от правонарушений. Мы подводим цель удовлетворения путем наказания частной мести под понятие генеральной превенции потому, что она, как и цель предупреждения общего, вызывается не интересами самого наказываемого, но интересами лиц, не принимающих участия в самом процессе учинения правонарушений. В общем мы смотрим на цель превенции генеральной, как на задачу второстепенной важности. Поступаем мы так не потому, чтобы она была менее существенной для безопасности общества, но по следующим соображениям. Утверждая, что необходимо строить наказание в соответствии со всеми указанными нами целями, нам но так легко будет определить те очертания, которые примет наказание в зависимости от нескольких руководящих принципов. Нужно постараться, в виду этого, в соответствии с правилами разумной методологии, определить ту природу наказания, которая желательна с точки зрения осуществления одного какого-нибудь принципа, а потом уже проверить, насколько такая конструкция наказания находится в соответствии ст. тем, что желательно достигнуть с точки зрения других принципов. Мы уже заметили выше, что одной из существенных целей наказания является задача предупреждения специального. Лицо, совершившее ужо известное правонарушение, заявило фактически об угрожающей от него обществу опасности. Всего ближе и рациональнее заняться поэтому тем, чтобы сделать его безопасным на будущее время. Сделать из наказания пример для других, еще преступление не совершивших, цель несомненно почтенная, но, никто, надеемся, не станет спорить, не такая существенная, как первая. То же самое должно быть принято по отношению к цели устранения частной мести. Такая месть весьма вероятна, чувство злобы со стороны пострадавшего весьма естественно, но ведь оно может и не проявиться в форме правонарушения. Но помимо всех этих соображений, должно быть принято в расчет, что конструирование наказания в соответствии с принципом достижения при его посредстве предупреждения специального может привести к тому последствию, что наказание окажется вполне пригодным служить в достаточной степени и другим, представляющимся желательными, целям. Такая возможность является лишним доводом в пользу того, что рационально выделить одну цель, главную и произвести поверку, является ли совместимым ее реализация с тем, что желательно с точки зрения других целей. В связи с этим, постараемся проверить, ближайшим образом, поскольку наказание, удовлетворяющее принципу частного предупреждения, становится годным или негодным для служения целям превенции генеральной в том смысле, как мы ее понимаем. В настоящее время уже считается, кажется, бесспорным, что цели превенции специальной лучше всего достигаются социальным приспособлением преступника и, в случае полной невозможности этого, его изоляцией. При этом социальное приспособление должно быть понимаемо в смысле создания из него безопасного для общества члена. Так как такой результат не может быть достигнут без того, чтобы преступник в лучшем случае должен был бы забыть многое из того, что он знает и многому научиться впервые, то не трудно видеть, что желательная в преступнике перемена требует коренной ломки его характера, а, следовательно, и нераздельна с значительными лишениями, достаточными в тоже время и для того, чтобы сделать наказание пригодным для служения его целям предупреждения общего.