ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7565
Скачиваний: 2
Переходим, наконец, прежде чем сделать попытку решения проблемы о том значении, которое могут иметь для уголовного вменения doles и culpa, к суммарному обзору основных взглядов на этот вопрос по учениям различных школ науки уголовного права и, прежде всего, к доктрине криминалистов строго классического направления.
3
Криминалисты классического направления придают решающее значение внутреннему разграничению отдельных форм виновности. Непререкаемым догматом господствующей доктрины очень долгое время оставался в их среде тот принцип, что лицо, действующее Дим dolo, подлежит абсолютно более тяжкому наказанию, чем лицо, действующее in culpa. Положение это, еще и до недавнего времени было настолько непоколебимым в доктрине, что у некоторых юристов классического направления, образовалось даже представление о том, что каждой из двух форм виновности соответствует точно определенная величина наказания. Оценивая, те или другие комбинации в отношении их наказуемости криминалисты-классики считали зачастую свою задачу уже вполне разрешенной и законченной и меру наказания, в главных чертах, установленной после того, как в результате целого ряда выкладок они приходили к выводу, что данный случай должен быть обсуждаем в отношении соответствующего ему, наказания, как неосторожность, как умысел, как умысел + неосторожность и проч. Очевидно, - что представители классического, направления нашей науки вполне уверены были, что, вместе с таким решением, они дают лицу, обсуждению которого данный казус подлежит, вполне достаточные указания. Криминалисты эти тем более были уверены в последнем, что за понятиями умысла и неосторожности в кодексе действительно стояла, более или менее определенная, сама по себе, мера наказания и трактовка, той или другой комбинации, как умысла или неосторожности или как совпадение умысла и неосторожности, оказывалось фактически некоторого рода реальной величиной.
Трудно, да и нецелесообразно, спорить против того, что классическое направление в криминалистике оказало плодотворное влияние на прогрессивное развитие науки уголовного права. Доктрина этого направления отражалась и иногда даже целиком воплощаясь в отдельных положительных законодательствах и в таком виде не раз выступала прочным оплотом гражданственности, проводником гуманных начал в жизнь народов и проч. Но нельзя, спорить и против того, что классическое направление в криминалистике в области приписывания dolus'у особо опасного характера шло, как нам кажется, уже слишком далеко. Направление это не ограничивалось общим утверждением, что dolus, как таковой, требует и высшего наказания, но различало, вдобавок, еще отдельные виды dolus'а и за этими видами признавало как бы некоторую силу, которая должна была обуславливать, в зависимости от наличности или отсутствия признаков, образующих эти виды, увеличение или уменьшение наказания.
Разве большинство криминалистов-классиков не утратило еще и поныне веру в то, что dolus praemeditatus, безусловно, свидетельствует о большой преступной энергии, а dolus repentinus о меньшей. В новое время только Гольтцендорф одним из первых, насколько нам известно, поднял голос против этих, в сущности, весьма спорных утверждений и остался не без последователей.
Опираясь на детальные исторические исследования, Гольтцендорф еще в начале 70-х гг., как известно, указал, что никогда в прежние времена не придавалось такого решительного значения моменту предумышления, как в современных действующих законодательствах*(101). Гольтцендорф находил такой порядок безусловно, заслуживающим осуждения и полагал, что степенение наказуемости отдельных видов умышленных деликтов*(102) должно быть поставлено в зависимость отнюдь не от наличности предумышления или внезапного умысла, но, главным образом, от свойства мотивов*(103). Те же мотивы, замечает Гольтцендорф, которые наиболее часто выступают при предумышлении, не менее часто имеют место при внезапном умышленном совершении преступлений*(104). Нельзя абсолютно утверждать, что предумышленный убийца всегда и безнравственнее, и испорченнее убийцы, действующего по умыслу внезапному. Напротив, очень часто бывает как раз наоборот. Между тем как на стороне убийцы, действующего по умыслу внезапному, мы встречаемся с ничтожным уважением перед человеческой жизнью, готовым прорваться наружу при самом незначительном поводе, мы можем натолкнуться у убийцы предумышленного как раз противоположную картину душевной жизни. Только, может быть, после долгой борьбы, ослабившей действие нравственных мотивов, убийца поддается искушению совершить свое преступление, с самой мыслью о реализации которого он долго напрасно боролся. И действительно, тот промежуток, который, по господствующей доктрине, является обстоятельством, усиливающим наказуемость, есть, может статься, на самом деле, тот момент, в который делаются со стороны будущего убийцы такие нравственные усилия, которые у лица, действующего по умыслу внезапному, никогда и не возникали. Между тем, последнее обстоятельство получает решающее значение особенно в виду того, что наказание, в его применении, имеет главною целью социальное исправление преступника, а, следовательно, и мера наказания должна зависеть от степени испорченности преступника. То обстоятельство, что убийца по умыслу внезапному способен на более скорое и глубокое раскаяние после совершения преступления, чем убийца предумышленный*(105), Гольтцендорф считает заблуждением, к сожалению, только широко укоренившимся у юристов, но совершенно не подтверждающимся пенитенциарной практикой и статистическими данными о числе судебных признаний. Данные прусской статистики убеждают, вдобавок, Гольтцендорфа и в том, что отсутствие предумышления выступает не в качестве преимущества, свидетельствующего о той более высокой нравственной ступени, на которой стоит преступник, но, напротив, обнаруживает только притупление нравственных понятий и является результатом общего ослабления*(106).
Нам кажется, что, несомненно, неправильно подчеркивать во взгляде Гольтцендорфа то обстоятельство, к принятию которого, по-видимому, склоняется этот ученый, что предумышление, хотя бы в большинстве случаев, говорит о более высоком нравственном уровне преступника. Если доктрина, господствующая в законодательствах*(107), ошибочна в том смысле, что презумирует при предумышленности большую испорченность, то нужно остерегаться ошибки и в противоположную сторону. Раз, однако, приходится признать, что предумышление далеко не по общему правилу может являться более наказуемым, то очевидно, что моменту этому не должно придавать и особого, так сказать, диагностического значения. Даже более. Момент этот должен быть отвергнут, как непригодный для распознавания тех свойств преступного деятеля, которые могут иметь большее или меньшее значение при определении ему целесообразного наказания. Момент этот должен отступить на задний план перед другими, более надежными критериями. Неправильным является у Гольтцендорфа, на наш взгляд, и то универсальное значение, которое он придает мотиву, принимая в особенности во внимание ту конструкцию, которую давал Гольтцендорф понятию мотива. Но и в наши дни та критика значения для уголовного вменения предумышления и умысла внезапного, которую дал Гольтцендорф, считается образцовой, несмотря на то, что на нее смотрит еще, как на ересь, целый ряд представителей юристов классического направления. Большинство новейших уголовных законодательств не придает, однако, уже больше особого, так сказать, диагностического значения моментам предумышления и умысла внезапного. Наконец, под ударами многочисленных противников классического направления самый взгляд передовых юристов-классиков на значение для уголовного вменения умысла и неосторожности значительно преобразился. Об этом, однако, нам предстоит речь еще впереди.
4
Если классическая школа слишком усердно настаивала на абсолютном значении для уголовного вменения моментов умысла и неосторожности, то первые серьезные возражения против этого порядка были сделаны на почве учений антропологической школы. За исследованиями криминалистов-антропологов на первых норах их появления, несмотря на крайне неустойчивый характер выводов, к которым эта школа приходила, должна быть, таким образом, признана серьезная заслуга. Эти криминалисты первыми усомнились в непререкаемости положений классической школы и вызвали критический пересмотр основных принципов учений, принимавшихся под защиту криминалистами-классиками.
Разобраться в положениях "позитивной'' школы, меняющихся до неузнаваемости в руках одних и тех же исследователей, довольно трудно. Отдельные постулаты адептов этой школы по таким жизненным для антропологов вопросам, как отличительные признаки класса преступников, природа преступности, реформа системы наказаний и уголовного процесса, вызывают бесконечные междоусобицы в пределах школы. Число разногласий только возрастает, когда мы обращаемся к рассмотрению того, сговорились ли сколько-нибудь "позитивисты" по вопросу о классификации преступников и другим проблемам, связанным с уголовным вменением. Замечаниями нашими мы отнюдь не хотим сказать, что не может быть речи об известных тенденциях антропологической школы вообще и что, в особенности, по вопросу о значении для вменения субъективных моментов, вроде наличности психической связи между деятелем и правонарушением, у криминалистов "позитивного" направления отсутствует типичное учение. Скажем даже более, что именно по последнему вопросу может быть констатировано в пределах "позитивной" школы более или менее полное согласие. Указания на это мы находим уже в трудах нынешнего главы антропологической школы-Ферри.
Одним из наиболее радикальных и потому, вызвавших наибольший отпор со стороны защитников господствующих учений, новшеств антропологической школы, думает Ферри*(108), была оригинальная постановка вопроса об уголовной ответственности. В чем же заключалась эта новая постановка вопроса? Она сводилась, замечает этот же криминалист, к рассечению гордиева узла уголовного права, к принятию того положения, что для уголовной ответственности достаточно одной физической связи с наступившим результатом*(109).
К выводу этому Ферри приходит следующим путем. Как и все представители его школы, он-сторонник полной несвободы воли. Он принимает, что физиология и психопатология обнаруживают полную зависимость воли от физических влияний*(110). Наказание в виду такого положения дел, с точки зрения Ферри, должно иметь своей единственной целью защиту общества. Эта реакция на правонарушение в форме защиты является на ранних ступенях развития общества с характером строго индивидуальным. Ее единственным мотивом выступает личная польза обиженного, - его стремление к самосохранению. Действуя по законам физическим, такая реакция со стороны обиженного не справляется с тем, исходит ли нападение от предмета неодушевленного. животного или человека. Лицо на этой ранней стадии, подвергаясь нападению и видя, что угрожается жизненным условиям его существования, реагирует против обидчика в широком смысле этого слова, ни мало не справляясь ни с намерением, ни вообще с психическими условиями нападающего*(111). То же явление, mutatis mutandis, должно наблюдаться, по мнению Ферри, и тогда, когда общество переживает более высокие ступени своего развития. Реакция на правонарушение, становясь из индивидуальной коллективной, не имеет за себя другого основания, кроме своей необходимости в видах самосохранения общества*(112). Вообще, Ферри не видит, почему должно качественно отличать защиту личную или даже необходимую оборону от защиты общественной, как он ее себе представляет. Криминалист этот отказывается понимать, почему для оправдания обоих видов защиты должно искать различных принципов*(113). Ферри считает не заслуживающими уважения те доводы, которые могут быть выставлены против него сторонниками классического направления. Эти последние не убедят его, замечает он, когда скажут ему, что в случае коллективной реакции или наказания не идет речь о защите потому, что нападение уже окончено и что центр тяжести переносится на необходимость взвесить степень виновности нападавшего (culpabilite morale). Неубедительным кажется Ферри и то, когда, в опровержение выставляемых им принципов, сошлются на необходимость сделать правосудие актом, воздающим по заслугам, поставляющим себе целью соразмерить наказание со степенью виновности*(114).
Уже первая посылка Ферри о несвободе воли страдает неточностью. Воля наша, действительно, не может быть названа свободной и неподлежащей закону причинности. В таком положении нет ничего возбуждающего сомнения и с нашей точки зрения. Но несвободу воли не должно понимать в смысле фаталистическом, в смысле ее предопределенности. Воля наша действует известным образом, при наличности известных предшествующих, но принцип ее обусловленности, ее несвободы ничуть не нарушается, если она будет реагировать иначе, в зависимости от изменившихся предшествующих. Такими предшествующими Ферри считает условия чисто-физические и, говоря об ограниченности и предопределенности нашей воли, предполагает, что эти физические условия остаются одними и теми же и воля, в зависимости от этого, принимает раз навсегда определенное течение*(115). Но так ли это? Не углубляясь в дебри метафизики и не предвосхищая, кроме того, всестороннего обсуждения этого вопроса, в дальнейшем изложении, мы должны, однако, констатировать следующее: проявления нашей воли обусловлены миром физическим, только на этой основе могут развиваться феномены психические. Но если фактор физический оказывает влияние на тот или другой характер психического феномена, то и сторона психическая является одной из сторон этого процесса. Не должно забывать, что раз физическое влияет на психическое, то нет основания не допускать и влияния психического на физическое, т. е. не усматривать взаимодействия между этими, обыкновенно противополагаемыми друг другу в обыденной жизни, феноменами. Такое взаимодействие только подтверждается данными о тех физических процессах, которые производят в нас известные впечатления. Положение о влиянии воображения в деле произведения эффектов чисто физических стало общим местом в современной психопатологии. Но если обратиться от патологического к нормальному, то стоит только припомнить те общеизвестные факты, что путем воспитания, при помощи внушений, можно задерживать и развивать в нас известные привычки и производить чисто-физические эффекты. Вместе с тем, как мы это признаем, мы должны допустить, что действия наши определяются наравне с фактором физическим и элементами психическими, - нашими, по выражению некоторых, психостатическими условиями, должны, повторяем, допустить определение наших действий наличностью известных представлений и вообще того, из чего слагается наша психика. В зависимости от того, как даны известные условия, - известные физические или психические свойства, воля наша с необходимостью реагирует известным образом; это еще не значит, однако, чтобы данное направление ее было чем-то неизменным, неподвижным. Напротив, с изменением предшествующих условий, может быть вызвана и перемена последующего, - перемена в области волевой. Изменяя те или другие условия физические или психические, можно изменить и то, что является их последствием. Такого рода закономерность функционирования нашей воли, такого рода обусловленность ее образа действия, при известных предшествующих, может производить. тот эффект, что одно и то же лицо станет действовать при одних и тех же обстоятельствах совершенно различно*(116). Случаи эти в такой же мере недопустимо объяснять какой-то, хотя бы относительной свободой воли, как это делает проф. Принс, как не следует объяснять подъема воздушного шара упразднением действия закона всеобщего тяготения. Напротив, подъем шара совершается в самом строгом соответствии с последним законом. Если данное лицо при аналогичных, по-видимому, отношениях станет действовать различно, то это должно быть объяснено только тем, что то, что называется нашей личностью, является не всегда величиной себе равной, что она представляет собой величину переменную, в особенности с психической стороны ее бытия. Не переменен только принцип обусловленности воли ее предшествующими и притом раз навсегда определенным образом при известных предшествующих.
Конструкция Ферри является, таким образом, неполной. Она игнорирует совершенно психический индивидуальный фактор наших действий, который несомненно реален и может при известных условиях влиять на эти действия.
Отождествление психического с физическим и какое-то отрицание реальности психического является, вообще, слабой стороной конструкции Ферри и других представителей его школы. Это-то смешение психического с физическим, приводящее к известному фатализму в деле совершения преступлений, побуждает Ферри склоняться к мысли, что личность представляет собой нечто неизменное, что на нее нельзя влиять, что ее нельзя трансформировать, или, по крайней мере, нельзя этого сделать, если оставаться последовательным принципу, из которого он исходит. Но раз личность представляет собой нечто неизменное, то остается только одно: защищаться от нарушителей.
Согласимся на одну минуту с Ферри и признаем, что такая защита есть действительно единственно целесообразный путь и, следовательно, единственная цель наказания. Является ли, однако, такая защита в той форме, как ее проповедует Ферри, рациональной? Ферри сближает или даже отождествляет ее с необходимой обороной и предполагает строит защиту социальную по тому же принципу, как и оборону, т.е. независимо от психического настроения лица нападающего, независимо от того, что носит техническое название "виновности". Такая конструкция упускает, однако, из виду следующее. При защите в форме обороны идет речь о сохранении права, во что бы то ни стало, всеми доступными лицу средствами, в виду того, что в противном случае право будет утрачено. В этом-оправдание и цель этого института, как субсидиарного способа поддержания права*(117). Но то ли имеет место при коллективной защите, сфера которой должна, по Ферри, совпадать с областью наказания? Необходимая оборона терпима в той мере, поскольку она действительно необходима, т. е. поскольку она не может быть заменена другими средствами. Если же право уже нарушено, то место необходимой обороны при некоторых условиях может занимать без опасности для правопорядка институт правомерного самоуправства*(118). Но допустимо ли то же в случаях обороны общественной, в случаях защиты коллективной? Право, во имя сохранения которого допустима оборона, уже нарушено, его не воротишь. Идет речь только о том, чтобы избегнуть нарушений па будущее время. Идет речь, следовательно, о создании института, аналогичного правомерному самоуправству. Но возникает вопрос, можно и должно ли здесь руководствоваться теми же принципами, что и в случаях правомерного самоуправства? Да, ответим мы, можно и должно, если бы действующий был существом, неспособным определяться представлениями, настроениями, и исключал возможность всякого другого воздействия. На этот конец может быть речь только о защите, хотя цели такой защиты разнятся от условий, имеющих место при необходимой обороне или правомерном самоуправстве. Если, хотя бы в известной степени только, возможно воспитательное воздействие на нарушителя, чего не отрицают "антропологи-позитивисты", но что, однако, не вытекает из установленных ими принципов, то образ действия в случае обороны индивидуальной и обороны общественной, коллективной, если пользоваться уже этими не вполне точными выражениями, должен быть совершенно различным. В первом случае, если мы остановимся на каком-нибудь конкретном примере, мы имеем, напр., дело с ударом и, поставляя себе целью его отклонить, не думаем, повредим ли мы путем этого отклонения череп нападающего. Дело идет только об охране права или его восстановлении. Во втором случае идет речь только о предупреждении деяния в будущем; здесь нет той, так сказать, неотложности, которая вызывается намерением не дать праву быть нарушенным, - нет потому, что нарушение уже факт совершившийся и о восстановлении его может быть речь только в самых редких случаях. По, кроме того, по самому существу дела, здесь не может быть речи о причинении малейшего страдания или вообще зла "нападающему", если это только не вызывается необходимостью в интересах будущего. Но подлежит никакому сомнению, что возможны комбинации, когда достаточно заметить нарушителю неблаговидность его поведения и это вызовет в нем ту перемену, которая желательна*(119). Неужели и в этом случае приходится стоять на точке зрения расправы с нарушителем по принципу обороны или восстановления права в порядке самоуправства? Правда, пропагандируя защиту общества, Ферри ссылается на целесообразность, на необходимость ограждения общества, на непричинение ненужного зла. Но это но удерживает его от проповеди борьбы с преступностью по принципу инстинктивности*(120), по тому принципу, который, не считаясь с особенностями предстоящего случая, не ищет психической связи между деятелем и нарушением. Такое пренебрежение существенным элементом уголовного вменения есть новое последствие отождествления физического с психическим, которое мы наблюдаем у Ферри и других представителей позитивной школы. Само понятие социального не выступает у Ферри осложнением психического, психических влияний, но проявлением исключительно физических причин. Это и служит у него одним из главных доказательств того, что и в случаях коллективной борьбы с преступностью должно руководствоваться теми же принципами, что и при нападении на единичного индивидуума, что, словом, коллективная реакция не имеет другого основания, кроме ее социальной необходимости, в видах самосохранения общества*(121).