ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7569
Скачиваний: 2
С констатированием латентного материала нашего сознания, как феномена ничем, кроме сознательности, не отличающегося от форм проявления актуализованного сознания нашей душевной жизни, мы встречаемся и у А. Бине*(368). Мир наших образов, тот мир, который каждый из нас носит в своем духе, подчиняется, замечает Бине, тем же законам, как и то, что нас окружает*(369). Бине готов, таким образом, признать, что нет никакого основания для конструирования той стороны нашей психической жизни, которая только подготовляет сознательные проявления нашего духа, не по тем же принципам, которым подчинены стороны, вполне поддающиеся наблюдению. Как и сфера непосредственно сознаваемого, мир наших образов, думает Бине, имеет в своей основе организованную материю. Образы наши выступают, в свою очередь, как и область ощущений, живыми элементами, способными к произведению новых,-элементами, которые способны преобразовываться и умирать*(370). Психическая природа образов, способных характеризовать ту или другую личность, неодинакова, по мнению Бине, у различных индивидуумов. В области тех образов, которые даются нам зрительными восприятиями, Бине различает, между прочим, зрительную конкретную память и зрительную абстрактную память. Первый вид памяти наблюдается, напр., у шахматистов, которые во время обдумывания ходов, не смотря на доску, представляют себе положение игры со всеми теми аксессуарами, которые ее отличают,- с цветом доски, фигур и проч. Большинство, однако, пользуется только образами абстрактными, лишенными всяких деталей*(371).
На однородность области несознаваемого и сознаваемого, в смысле общности законов, которые эти категории подчиняются, указывает, по-видимому, и Гельмгольц, когда замечает, что мы часто делаем несознаваемым нами путем выводы, благодаря ассоциациям*(372), а равно Эббинггауз в его интересном курсе психологии*(373).
Обстоятельства, замечает Эббинггауз, которые наводят на предположение о том, что существует бессознательная душевная жизнь, могут быть сведены к следующим трем группам.
Во-первых, это те случаи, когда внешние раздражения, вызывающие, при обыкновенных условиях, ощущения путем воздействия на наши органы чувств, по каким бы то ни было причинам, не производят заметного, психического эффекта. В этих комбинациях, с точки зрения Эббинггауза, психический эффект имеет место, хотя он и остается несознанным*(374).
Вторую группу случаев, вынуждающих прибегать к конструированию бессознательной психической деятельности, образуют, по мнению Эббинггауза, те комбинации, в которых мы наблюдаем, что некоторые действия, имеющие, по общему правилу, сознаваемые нами психические причины, протекают, однако, в жизни без того, чтобы мы могли констатировать наличность причин психического порядка. Изучая, напр., иностранный язык и руководствуясь на первых порах нашей практики грамматическими правилами, мы, по истечении известного времени, постепенно начинаем говорить бегло без того, чтобы справляться в каждом отдельном случае с правилами и нередко забываем о самом их существовании.
Наконец, третью группу случаев, которые побуждают к принятию существования бессознательной психической деятельности, образуют, с точки зрения того же психолога, следующие комбинации. Ряды сознательных проявлений нашей душевной жизни могут быть связаны между собой, как причина и следствие. В этой цепи, друг другом обусловленных, феноменов отдельные явления, в роли самостоятельных звеньев, могут выпадать без того, чтобы между, этим путем разрозненными, феноменами образовывалась непосредственная причинная связь. Несмотря на это, разъединенные звенья иногда продолжают, тем не менее, друг за другом следовать и друг друга вызывать. Сюда могут быть отнесены, напр., ассоциации, совершающиеся такими скачками, что соединяющие их промежуточные члены остаются несознаваемыми; сюда же должны быть причислены те заключения, которые мы получаем в результате бессознательной деятельности*(375).
Итак, наличность того, что с некоторым правом может быть названо несознаваемыми ощущениями, автоматическими действиями и бессознательными выводами, побуждает для своего объяснения, по мнению Эббинггауза, прибегать к созданию предположения о существовании в нас бессознательной психической деятельности. Но что же представляет собой эта последняя? На вопрос такого рода Эббинггауз дает следующий ответ.
Наши сознательныя представления психолог этот представляет себе, как сопровождающиеся и реализующиеся при помощи нервных процессов. Но следует ли допускать то же относительно процессов несознаваемых? Для Эббинггауза это представляется вопросом, на который нельзя ответить, опираясь на одни только аналогии. Представления сознаваемые далеко не то же, что представления "бессознательные". Вместе с тем, нет никакого достаточного повода для принятия того, что и соответствующие им нервные процессы, в главных чертах, должны оставаться теми же и различаются между собой только степенью интенсивности. Эббинггауз соглашается, правда, с тем, что в результате сознательных процессов могут оставаться известные возбуждения, вызванные функционированием известных органов,-возбуждения, которые могут изменять те результаты, к которым приводят позже присоединяющиеся раздражения. Но эти остающиеся возбуждения, Nachwirkungen, как их называет Эббинггауз, не являются ослабленными формами, имевших место, процессов. Канат, замечает этот психолог, после того, как им был увязан ящик, становится более гибким и эластичным, чем новый. Это объясняется тем, что употребление его в дело оставляет на нем известные изменения. Но странно было бы видеть эти изменения в том, что канат сохраняется в этих случаях в состоянии, в котором он был во время увязки, но только в ослабленной форме. Гораздо естественнее предположить, что в строении каната наступают известные изменения, которые ничего общего не имеют с теми узлами, в которые был окручен канат в своем прежнем состоянии. Узлы, бывшие на канате, сделали его только более гибким и способным поддаваться завязыванию новых узлов, но в то же время канат остается пригодным и для других целей. То же самое приблизительно, думает Эббинггауз, должно иметь место и на случай, когда остаются следы нервных процессов в результате сознательной деятельности. Следы эти сводятся к изменению структуры функционирующих частей, но далеко не заключаются в ослаблении интенсивности сознательных процессов. При таких обстоятельствах, однако, то, что наступает после исчезновения и до появления сознательных представлений, в форме некоторых, несознаваемых нами, модификаций нашей нервной системы, не может иметь ни малейшего сходства с сознательными представлениями*(376).
Соображения этого рода приводят Эббинггауза к мысли, что в нервной субстанции гнездится нечто, представляющееся нашему созерцанию в форме нервных волокон и ганглий, но на самом деле являющееся духовным бытием. Если мы, под влиянием исследования материальной природы нервных процессов, говорим о следах, предрасположениях и проч., то не должно забывать, что, исходя из того, что психическое является феноменом, сопровождающим физическое, можно дойти и до допущения существования психического предрасположения, в котором и заключается, может статься, то бессознательное, которое мы ищем. Хотя несомненно, продолжает Эббинггауз, бессознательные представления не сходны с нашими сознательными представлениями, тем не менее, нельзя в них игнорировать ни в каком случае элемента психического*(377). Самое признание же существования бессознательного, как элемента психического, не представит особых затруднений на тот конец, если его конструировать, как нечто такое, что является необходимым для установления причинной связи между отдельными психическими феноменами*(378). Конструируя таким образом бессознательное в качестве психического, если и приходится говорить о бессознательных ощущениях, представлениях, воле и проч., то только в том смысле, что соответствующее этим терминам бессознательное психическое содержание, с переходом в сознательную форму, составит то, что называют ощущениями, представлениями и проч.
В пределах бессознательного психического содержания нашей жизни Эббинггауз различает две категории бессознательных "представлений". Первая из них обнимает то психическое содержание, которое хотя и не сознательно, но по первому поводу может перейти в сознательную форму. Эббинггауз называет это содержание нашей душевной жизни будущими представлениями-Vorstellungen in Bereitschaft. С другой стороны, бессознательное психическое содержание, о котором не может быть сказано того же, Эббинггауз называет именем представлений в состоянии неготовности-Yorstellungen ausser Bereitschaft*(379).
И в попытке Эббинггауза, несмотря на всю точность анализа этого психолога и осторожность его выводов, мы имеем все-таки дело с далеко необоснованной во всех своих частях гипотезой. Не говоря уже о том, что Эббинггауз постулирует наличность сил, которые не поддаются проверке, что он говорит даже о духовном бытии, которое разлито по отдельным частям нашей нервной системы, ученый этот допускает, с нашей точки зрения, и ряд пряма маловероятных предположений. И на самом деле, если на основании наблюдений над таким объектом, который относительно хорошо поддается экспериментированию, как наш нервный аппарат, Эббинггауз затрудняется высказать что-нибудь определенное относительно тех процессов, которые лежат в основании деятельности сознательной и бессознательной, по тому, между прочим, основанию, что для этого отсутствуют положительные данные, то не аргумент ли а maiori ad minorem, мы можем выставить против теории Эббинггауза, конструирующей и сознательное, и бессознательное, как феномены психические. Где, спрашивается, тот критерий, где те наблюдения, на основании которых Эббинггауз кладет в основание своей доктрины квалификация, как психического, и области бессознательного, на ряду с сферой сознательного.
Мы закончили обзор главных попыток конструирования бессознательного в современной психологической литературе. Мы не останавливались на критике деталей отдельных построений, так как это увело бы нас слишком далеко в сторону. С другой стороны, детали эти, столь разнообразные в отдельных теориях, и несущественны для нас потому, что мы не предполагаем их утилизировать для наших выводов. Мы старались не игнорировать каких-нибудь типичных построений по, интересующему нас в данный момент, вопросу только в тех видах, чтобы показать, что, несмотря на разнообразие исходных точек зрения и приемов исследования, через труды всех работавших по вопросу о том, в каких формах сказывается в человеке опыт психически пережитого, проходит красной нитью признание того, что психические феномены, испытанные нами, остаются в нас, в какой форме безразлично, но в качестве постоянных элементов, определяющих нашу дальнейшую сознательную психическую жизнь, включая сюда и образ нашего поведения.
Переходим, наконец, к нашим личным выводам по вопросу о латентном материале, определяющем проявления нашей душевной деятельности.
4
Из предыдущего очерка нашего, посвященного обзору доктрины по вопросу о том, обусловливается ли сознательный душевный мир человека такими постоянными, накопляемыми благодаря психически переживаемому нами, элементами, которые хотя непосредственно и не сознаются нами, но способны, тем не менее, давать о себе знать косвенно, мы имеем, кажется, полное право сделать следующие выводы.
Ни одно из лиц, трактовавших, занимающий нас в данный момент, вопрос, не игнорирует реальности некоторого рода процессов, при помощи которых в человеке сохраняются следы раз сознательно воспринятого и, вообще, психически пережитого. Мало того. Все исследователи, учения которых мы излагали, принимают, что в человеке, в результате сознательных опытов, остаются некоторые условия, которые, по присоединении к ним новых условий, не сходных в полной мере с теми, которые вызвали первичный сознательный феномен, способны вызывать состояния близкие, а иногда и совершенно тожественные с теми, которые уже раз были пережиты нами.
Остающиеся в результате психически пережитого, условия не только реальны в том смысле, что принимают участие в складывании дальнейших проявлений психической жизни и, следовательно, подготовляют, в некотором смысле, дальнейшие наши сознательные феномены, но представляют элемент, действующий с известным постоянством и необходимостью, при наличности известных, строго определенных условий.
Только при допущении существования следов прошедших опытов становится возможным объяснять тот прогресс, который возможен в нашей душевной жизни, а в частности и феномены мышления, акты припоминания, воображения, раздвоения личности и проч.
Этот материал, лежащий в основании нашей сознательной душевной жизни, носит, в общем, потенциальный характер, причем степень стремления его и способности к новой актуализации или переходу в сознательную форму разнообразна у различных личностей.
Вот и все те общие черты, которые, кажется нам, могут быть отмечены у большинства психологов, как бы разнообразны ни были их приемы исследования, те выводы, ?к которым они приходят, и проч. Не даром Джон Ст. Милль в той части своего трактата о логике, которая посвящена закономерности явлений душевной жизни, не нашел лучшего доказательства существования, уже открытых, законов душевной деятельности, как указание, с первых же слов, на следующее обстоятельство: "если какое-нибудь состояние сознания раз было возбуждено в нас, все равно, какою бы ни было причиною,-то низшая степень того же состояния сознания может быть воспроизведена в нас в отсутствии всякой причины, возбудившей его в первый раз"...*(380).
Мы надеемся, однако, помимо всего этого, что наш обзор доктрин по вопросу о латентном материале нашей сознательной деятельности вполне способен убедить и в следующем. Тотчас же вслед за безусловным признанием необходимости существования сферы латентного материала для объяснения проявлений нашей психической жизни начинаются, поистине бесконечные и непримиримые, контроверзы по вопросу о том, какова природа этого материала. Является ли он, во-первых, материалом психическим или чисто физиологическим, выступает ли он в форме материальных следов или только под видом предрасположения и проч. Одни, как мы видели, твердо стоят на том, что наши впечатления в тот период времени, который проходит между их восприятием или оригинальным существованием и воспроизведением в форме идеи, абсолютно не существуют в духе. Сторонники этих взглядов ссылаются на то, что все, что говорится о сохранении впечатлений, в качестве феноменов психических, есть не что иное, как, более или менее, удобные метафоры, означающие, что, испытанные нами, впечатления могут быть, вновь пережиты нами на тот конец, когда для этого возникнут благоприятные условия. Другие, в свою очередь, полагают, что латентный материал не утрачивает характера психического.
Все эти споры, как и прения о том, имеем ли мы дело со следами в собственном смысле, или предрасположениями и проч., не могут быть решены окончательно при современном состоянии знаний по причинам, о которых мы уже говорили, останавливаясь на характеристике психологии, как науки.
Еще менее допускают окончательное решение и еще менее исчерпывают вопрос те догадки, которые выставляются в наши дни относительно локализации в определенных центрах нашей нервной системы следов, способностей и предрасположений, делающих возможным вновь переживать, при известных благоприятных условиях, некоторые сознательные состояния. При этих обстоятельствах нам ничего не остается, в свою, очередь, как формулировать по вопросу о природе бессознательного несколько положений, которые, хотя и не могут быть доказаны безусловно, носят, тем не менее, характер гипотезы, не противоречащей тому, что мы знаем относительно феноменов, о которых у нас идет речь.