ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7549
Скачиваний: 2
В качестве аргументов мы думаем, с одной стороны, выставить некоторые отрывки из источников, свидетельствующие в пользу, защищаемого нами, взгляда, а с другой стороны, показать, что в тех случаях, в которых говорится о culpa и ее степенях, а равно, о laseivia и др., родственных этим последним, понятиях, мы имеем, в сущности, дело с областью отношений, не применимых к праву уголовному, или с категориями, не имеющими ничего общего с уголовно-правовой culpa.
Итак, прежде всего, остановимся на некоторых положительных указаниях источников в пользу того, что единственной формой виновности был dolus.
Рескрипт императора Антонина*(1079), данный в 215 г. по Р. X., имеет, более или менее важное, значение для решения, занимающего нас, вопроса. Будучи вызван запросом некоего Геркулана, рескрипт Антонина выступает с оттенком аутентического толкования, существующих по предмету запроса, постановлений. Как видно из текста этого законодательного акта, в нем в, не допускающих сомнения, выражениях разъясняется, что для наличности преступления, подсудного общему суду, а не дисциплинарному суду непосредственного начальника, необходим умысел, или что то же voltmtas nocendi. Этой умышленной форме противополагается все то, "quae ex improviso casu potius quam fraude accidunt" и что "fato plerumque non noxae imputantur".
К той же эпохе относятся некоторые изречения юриста Павла*(1080), свидетельствующие, в свою очередь, в пользу защищаемого нами взгляда. И на самом деле, указав, что лицо, убившее кого-либо, иногда освобождается от наказания и что, с другой стороны, лицо, не убившее, может быть осуждено, как убийца, Павел объясняет это явление тем, что наказывается не самое совершение-nonfactum, но consilium. Только благодаря этому допустимо, думает он, что лицо, хотевшее убить, но, по какому-нибудь случаю, не реализовавшее своего намерения, наказывается все-таки, как убийца и, с другой стороны, оправдывается, в конце концов, тот, кто, напр., убивает человека imprudenter jactu toli. Мы встречаем, таким образом, и у Павла только противоположние dolus'a и casus'a, встречаемся с, определенно высказываемым, убеждением, что только умышленная форма совершения допускает в собственном смысле речь о наказании. Таков был, следовательно, принципиальный взгляд того времени. Если мы и встречаемся с исключениями из этого принципа, то они, как мы увидим впоследствии, обусловливаются какими-нибудь особыми мотивами, оправдывающими, в глазах законодателя, наказуемость, того или другого, деяния.
С тем же неупоминанием о существовании деяний неосторожных, в качестве проявления особой формы виновности, мы встречаемся у другого, весьма известного, юриста той же эпохи, Каллистрата*(1081) и Клавдия Сатурнина, юриста эпохи Антонина Пия (| 161 р. Ch.), Марка Аврелия (| 180 p. Ch.) и его соправителя Вера*(1082). В, приводимом нами в примечании, отрывке из труда Каллистрата по процессуальному праву совершенно игнорируется, по-видимому, возможность каких-нибудь уголовных последствий для неосторожного поджигателя. Каллистрат констатирует, что умышленные поджигатели зданий в пределах города, прибегающие на поджогу или из вражды, или из корыстных целей платятся за это головой и, по большей части, заживо сжигаются. Несколько легче, по словам Каллистрата, наказываются виновники умышленных поджогов, учиненных вне пределов города. Вслед за этим, Каллистрат прямо переходит к поджогам случайным и говорит об их юридических последствиях, совершенно не упоминая об уголовном наказании за поджог неосторожный. Мало того. Из отрывка Каллистрата можно еще извлечь тот вывод, что единственным последствием неосторожного поджога выступает одно только возмещение убытков-civiliter exercentur. Не столь ясно и несколько больше сомнений возбуждает, цитированный нами в примечании, отрывок из сочинения Клавдия Сатурнина. Сомнения эти, однако, не такого свойства, чтобы ими постулировалось существование неосторожности, как самостоятельной формы виновности в римском уголовном праве. Напротив, место из Клавдия Сатурнина, приводимое нами, дает даже некоторый повод полагать, что в римском праве этого периода в отношении преступления убийства осталось нечто вроде объективного вменения. Но такое впечатление получается только при поверхностном чтении отрывка Клавдия Сатурнина; это объясняется той неудачной параллелью, которую юрист этот проводит между наказанием по силе lex Cornelia de sicariis, каравшей, наряду с умышленным убийцей, и того, qui occidendi causa cum telo fuerit. и тем, по его словам, обычаем Греков, по которому и неумышленное убийство подлежало уголовному наказанию. Отбрасывая неудачное сравнение Клавдия Сатурнина, должно сделать из, приведенного нами, отрывка кажется нам, только тот вывод, что и в эпоху этого юриста, по крайней мере, относительно pagani, так как отрывок этот взят из труда de poenis paganorum, относительно преступления убийства сохраняла свое действие в чистой форме lex Cornelia de sicariis с ее непременным требованием умышленности, с требовашем наказания даже для тех, кто только умысел обнаружил " qui occidendi hominis causa enm telo ambulaverint".
В ряду положительных доказательств того, что в римском уголовном праве не дифференцировалось еще понятие уголовно-наказуемой неосторожности, нельзя упустить из виду, между прочим, и одного указа довольно позднего периода империи, из которого с несомненностью следует, что старинное двучленное деление на dolus и casus еще сохраняет свою силу, в качестве принципа уголовного вменения. Указ этот относится к эпохе Диоклециана*(1083), к 290 р. Ch. n. и на него мы смотрим, как на одно из самых бесспорных свидетельств в пользу, защищаемого нами, взгляда. И на самом деле, в категорической форме законодательный акт этот устанавливает, что в тех случаях, когда убийство бывает совершенным non voluntate, sed casu fortuito, как например, в той комбинаций, когда кто-либо убивает другого ударом пяты и факт этот является установленным с безусловной достоверностью, должно наступать освобождение от наказания. При этом, под понятие casus подходят все случаи, которые с отрицательной стороны характеризуются тем, что они совершены non voluntate. Приводимый указом, пример-удар пятой, достаточно широк для того, чтобы заключать в себе, наравне с комбинациями неосторожности, и комбинации случая в современном значении слова casus. Но если это так, то, что имеем мы в этом указе, как не лишнее повторение, давно известного нам, деления римского уголовного права в области субъективной, внутренней стороны деяния.
Только подтверждение того же принципа тем же императором мы должны видеть в несколько более позднем, в эпоху между 294 и 305 гг. по Р. X. данном, указе того же Диоклециана*(1084), в котором имп. этот, очерчивая границы применения lex Cornelia de sicariis, вместе с тем, характеризует, вообще, и те случаи, в которых может быть речь об уголовном вменении результата в преступлении убийства. Мы считаем возможным ограничиться, по соображениям места, этими справками, извлеченными нами из источников, как доказательствами того, что деление на dolus и casus осталось и в эпоху императорскую*(1085) и что уголовная неосторожность не дифференцировалась еще к этому моменту*(1086). Окончательно доказанным это положение, с нашей точки зрения, будет только тогда, когда нам удастся обнаружить, что понятие culpa и его деления имело применение исключительно в сфере гражданского права, но не уголовного.
Важным аргументом, однако, в пользу, защищаемого нами, взгляда послужило бы уже теперь то обстоятельство, если бы нам удалось доказать, что те деяния, которые выступают в римском уголовном праве с чертами, дающими право говорить, с современной точки зрения, о вменении в них неосторожности, не являются, в сущности, неосторожными, но выступают, главным образом, только в качестве delicta sui generis. Защищаемый нами, взгляд только тогда получит прочную точку опоры, когда нам удастся обнаружить, что в тех случаях, когда можно говорить о неосторожности, имеют место такие комбинации, в которых важное значение, тех или других, интересов, побуждает законодателя охранять в самой абсолютной форме, ту или другую, норму. Подкрепление ссылками на источники римского права нашего последнего предположения не представляет особой трудности. Весь вопрос только в выборе таких примеров, которые доказывали бы выставленную нами гипотезу наиболее рельефным образом.
Римское уголовное право императорского периода дает нам в изобилии примеры вменения такого рода деяний, которые выступают не только с оттенком умышленности и неосторожности, но даже и случайности, По свидетельству Ульпиана*(1087), женщины, вытравлявшие плод, подлежали изгнанию. Наказание это применялось совершенно независимо от субъективного состава деяния. Указания на. это мы находим и у Павла*(1088), свидетельствующего, что изгнание определялось и на тот конец, когда предпринимались известные действия, ведущие к умерщвлению плода, и совершенно неумышленно. Мотивом такого абсолютного запрета было то, что действия этого рода являлись res mali exempli. Такое постановление, вполне понятно, карало, в числе прочих форм виновного отношения к правонарушению, и неосторожные случаи совершения. Но того обстоятельства, что римский уголовный закон карал специально неосторожную форму совершения, как таковую, мы не можем извлечь из текста цитированных фрагментов, как не можем этого сделать в целом ряде других постановлений, уже рассмотренных нами и карающих известные действия по тому основанию, что они являются res mali exempli. И в том, рассмотренном нами уже, случае, когда женщина, давшая кому либо какое либо средство ad conceptionem, вызывает этим смерть лица, принявшего, данный ею, медикамент*(1089), можно только в самой неопределенной форме принимать, что под это постановление должны быть, подводимы и такие комбинации, в которых идет речь о неосторожности в современном смысле. Но если предположить, что мы имеем в наказании этого рода деяний наказание случаев уголовно-правовой culpa, то и тогда уголовная реакция против такого рода деяний может быть объяснена, с точки зрения римского законодателя, без того, чтобы каралась собственно culpa, как таковая. В связи с, разобранными нами, отрывками, принадлежащими Ульпиану и Павлу, легко видеть что дача средств ad сопсерtionem-для зачатия-наказывается только потому, что она представляет собой res mali exempli. Печать res mali exempli лежит, вообще, по понятиям римлян, на всяком отравлении, на всяком таком действии, путем которого причиняется смерть без видимого воздействия. Положение это отчетливо высказано в конституции императора Антонина, гласящей, что гораздо более предосудительно лишить человека жизни при помощи яда, чем меча*(1090). Этот взгляд, свойственный, впрочем, не одному только римскому уголовному праву, приводит законодателя к тому, чтобы, по отношению к этой категории преступлений, карать особенно строго и, по возможности, абсолютно далеко не при наличности одного только умысла. Вот почему в римском уголовном праве наказываются и случаи неосторожного отравления, хотя о выделении и об особом упоминании о них, в качестве неосторожных, нет и речи. Этими взглядами римского законодателя на действие при помощи внутренних средств подсказано, по-видимому, и, встречающееся у юриста Павла, свидетельство, что на тот конец, когда кому-либо дано внутрь средство для поправления здоровья, но от такого средства лицо умерло, то виновные в таком деянии подлежат довольно строгому наказанию, несмотря на то, что здесь, не имел место умысел*(1091). И в этом случае мы имеет кару деяния, по существу своему, может быть, и неосторожного, но кару, однородную, по своим основаниям, с наказанием римским уголовным правом в некоторых комбинациях и случаев casus'a в современном техническом значении этого слова.
С такими же абсолютными запретами, как относительно отравления, мы встречаемся, вообще, в римском праве ив тех комбинациях, когда интерес общественный или государственный требует, чтобы некоторые деяния подлежали особо строгой каре. Во всех этих случаях, как мы увидим из примеров, которые мы приведем ниже, под уголовный закон подпадают за одно и деяния неосторожные. При этом, законодатель римский квалифицирует иногда деяния, абсолютно караемые им, как неосторожные. Выражения, однако, которые он употребляет для этой цели, вроде incuria, negligentia и проч. не дают еще, сами по себе, права заключать, что идет речь о неосторожности, как самостоятельной форме виновности. Такое положение дела обусловливается тем, что мы и здесь продолжаем иметь дело со случаями исключительными, с комбинациями объективного вменения. Самое же употребление в этих случаях терминов для обозначения неосторожности объясняется не признанием существования уголовно-правовой culpa, но аналогиями гражданского права.
Приведем несколько примеров уголовного вменения в римском праве таких комбинаций, в которых, хотя и допустима, по существу, неосторожность, но которые караются уголовным правом, не как таковые, но как бы в вачестве delieta- sui generis.
С одним из типичных случаев этого рода мы встречаемся в Соdeх'е в отделе, посвященном вопросу о подделке монеты*(1092). В конституции, которую мы имеем в виду, идет речь, между прочим, об ответственности владельца участка или дома, в котором подделка монеты имеет место, и предписывается, что и на тот конец, когда владелец недавно стал владеть своим недвижимым имуществом, он, тем не менее, должен быть наказан за свою incuria vel negligentia конфискацией своего владения. Исключение делается только на тот конец, когда владелец, ничего не подозревавший и открывший, что совершается в его владении, сообщит первым о преступлении. Владелец дома или участка освобождается, кроме того, и тогда от ответственности, когда он долгое время отсутствовал и не управлял своим имуществом. Такое наказание владельца, незнающего о том, что происходит на его участке или в, принадлежащем ему, доме, представляется для развитого состояния римского права исключительным. Незнание владельца возможно, притом, не только в форме, обосновывающей неосторожность, но и в форме, дающей основание для вменения такого незнания за casus в техническом значении этого слова. Причина того обстоятельства, по которому владелец, недавно приобретший дом или участок и ничего не знающий о том, что на земле его фальсифицируется монета, карается столь строго, объясняется исключительно той важностью, которую приписывал этому роду преступлений римский законодатель, той важностью, которая оправдывает и объективное вменение. Не следует, таким образом, забывать, что нет никакого основания предполагать в описанных комбинациях, с точки зрения римского законодателя, наличность неосторожности, как самостоятельного вида нарушения. Что же касается точки зрения современной, то здесь не исключена неосторожность и комбинации casus'a в техническом смысле.
С возможным наказанием неосторожности, но, опять таки, в качестве явления исключительного, и, притом, не без примеси casus'a, мы встречаемся в преступлении поругания святыни-sacrilegium*(1093). Необходимость охранения религиозных устоев государства побуждает императоров римских карать и то оскорбление святыни, которое совершается nesciendo и negligendo. Случай этот слишком рельефен, сам по себе, для того, чтобы возникла надобность повторять лишний раз, что здесь не идет речи о поставлении неосторожности, в качестве менее наказуемой формы вины, наряду с умыслом.
С более резко выраженным характером наказуемости неосторожного совершения в качестве delictum sui generis, мы встречаемся в преступлении поджога*(1094). Как свидетельствуют, приводимые нами в примечании, места из Дигест, в императорскую эпоху дела о пожарах, возникших по неосторожности, подлежали суду начальника ночной стражи и карались им в особом порядке личного усмотрения. Суду начальника ночной стражи-Praefecti vigilum не подлежали, конечно, лица, учинившие поджог умышленно; они отсылались, как видно из указов Севера и Антонина, к Praefecto Urbi. Исключительная подсудность неосторожных поджогов, в связи с особенным характером налагавшихся взысканий за деяния этого рода, красноречиво свидетельствует, что на неосторожный поджог далеко не смотрели, как на то же преступление, которое каралось столь строго на случай учинения его in dolo. Неосторожный поджог подлежал наказанию только в качестве полицейского проступка и те incendia, которые culpa fiunt inhabitantium, не составляют собой деяния, имеющего что-нибудь общее с incendium.
С тем же оттенком полицейского проступка, мы встречаемся в комбинации неосторожного нарушения границ*(1095). Рескрипт императора Адриана по поводу этого правонарушения устанавливает несколько презумпций, которыми должно руководствоваться при определении наказания за похищение или, вообще, нарушение межевых камней, и кончает тем, что за совершенное, даже по неведению, нарушение межевых знаков назначает телесное наказание*(1096).
Приведенные нами, примеры тех случаев, в которых допускалось наказание неосторожности, убеждают, думается нам, с несомненностью, что и в эпоху императорскую основной формой виновности оставался в римском уголовном праве умысел; неосторожность же обсуждалось в нем наравне с последствиями случайными. В тех редких случаях, когда мы встречаемся с подведением под уголовный закон деяний неосторожных, это оправдывается какими-нибудь особыми соображениями, приближающими случаи наказания неосторожности к случаям вменения объективного. При таких обстоятельствах вряд ли может быть речь о том, что неосторожная форма виновности была известна римскому уголовному праву наравне с формой умышленной, где это допускалось понятием преступления, и что форма вины неосторожной отличалась от формы вины умышленной, помимо стороны субъективной, размерами наказуемости.