ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7553
Скачиваний: 2
В подтверждение своего взгляда о существовании в эпоху Адриана вполне дифференцированного понятия culpa Циглер*(1053) указывает, кроме того, еще на случай утверждения императором Адрианом приговора, постановленного одним провинциальным проконсулом, назначившим пятилетнюю релегацию за убийство, совершенное per lasciviam, т. е. по шалости*(1054). О случае этом повествуется в Дигестах в слишком суммарной форме для того, чтобы можно было определить его юридическую природу. С одинаковым правом можно, кажется, рассматривать этот случай, даже в связи с дополнительными разъяснениями, которые мы находим в Collatio и о которых речь будет ниже, что наличность и свойство намерения не могут быть установлены в данной комбинации с полной несомненностью из обстановки деяния. В крайнем случае здесь не совершенно исключена, прежде всего, возможность присутствия dolus'a. На допустимость такого толкования уполномочивает слово apparebat в передаче этого случая в Collatio и, наконец, некоторые указания источников, свидетельствующих о комбинациях, когда у действующих in lascivia имеются налицо существенные моменты умысла*(1055). Весьма возможно также, что здесь идет речь о комбинации казуальной. На это особенно указывают слова рескрипта Адриана переданные в Collatto, с которыми мы встретимся ниже.
Нам остается упомянуть, в заключение, еще об одном месте из источников, при помощи которого стараются аргументировать в пользу того, что римскому праву не незнакома была неосторожная форма учинения преступлений. Мы разумеем известное место из Павла*(1056) и приводимый им пример обрезчика деревьев, сбрасывающего обрезанные ветви без окрика и неосторожно убивающего этим путем прохожего.
Прежде чем приступить к оценке значения приведенного отрывка из Павла, мы должны сознаться, что он действительно представляется одним из самых опасных аргументов для, защищаемого нами, мнения. К счастью для нас, это место является, насколько нам известно, единственным, предусматривающим в столь определенной форме последствия неосторожности. Такое свойство этого места, хотя и не заставляет нас сомневаться в его подлинности, вызывает в нас, однако, скептическое отношение к аутентическому характеру его, как фрагмента, не вошедшего, при том, в Дигесты в той редакции, которая делает допустимым, что здесь идет речь об уголовно-наказуемой неосторожности. Все это делает для нас весьма вероятным, что мы имеем дело в данном случае с мнением единичного юриста, не предрешавшим еще безусловно практики по этим вопросам. В дальнейшем изложении нашем мы позволим себе для выяснения этого обстоятельства сделать ряд сопоставлений. Мы надеемся, что они способны убедить, во-первых, в следующем. Вряд ли то, что мы читаем у Павла, если видеть в этом месте узаконение неосторожности, было живым, действовавшим в эпоху империи, правом. Мы надеемся, далее, что наши сопоставления позволят сделать тот вывод, что если отрывок из Павла и повествует о, существовавших в его время, взглядах, то обрезчик деревьев в его примере наказывается не за culpa, но за то, что поведение его представляется сомнительным относительно наличности в нем dolus'a, этого краеугольного камня уголовного вменения по римскому праву.
Прежде всей, уже при самом поверхностном отношении к, подлежащему нашему разбору, отрывку из Павла бросается в глаза, что в нем идет речь о праве исключительном, а не нормально действующем. На это обстоятельство указывают уже слова Павла "etsi in lcgern non incurrit". Но мало того. Между тем как то место из Павла, в котором он рассказывает о наказуемости неосторожных действий обрезчика деревьев отправкой in metallum, не воспринято в Дигесты их редакторами, мы встречаем в этом сборнике весьма сходный с, цитированным нами выше, отрывком фрагмент, отличающийся от него только тем, что в нем нет речи о наказании неосторожности*(1057) по основному закону об убийстве. С другой стороны, в, недопускающих сомнения, выражениях Павел констатирует на том же примере, что и в первом отрывке, что неосторожность не влечет за собой наказания за наступивший смертельный исход. Если бы то, что утверждает в первом, цитированном нами, отрывке Павел, было действовавшим правом, то оно, без сомнения, было бы воспринято в Дигесты. Но, пусть мы ошибаемся. Предположим, что указание Павла вполне аутентично, и пойдет далее.
Павел констатирует, что на тот конец, когда обрезчик деревьев, не предупредивши проходящего, сбросил ветку и убил этим прохожего, он in metallum damnatur. Постараемся, однако, выяснить, ближайшим образом, как представляет себе Павел действия обрезчика в их субъективном значении и видит ли он в них действительно проявление culpa. Прежде всего нам известно, со слов того же юриста Павла, что действия случайные не подлежат уголовному вменению*(1058). Комбинации casus fortuitns или случая, в современном; техническом значении этого слова, в, разбираемом нами, отрывке отсутствуют безусловно. Остается, следовательно, предположение, что Павел представляет себе действия "putator'a cum ramum deiiceret, non praeclamaverit, ut vitaretur, atque ita praeteriens ejusdem ictu homo perierit", которые ведут к metallum dammatio или как неосторожные, или умышленные. Мы не полагаем, чтобы здесь речь шла о том случае, когда сбрасывающий ветку не предвидит, что может причинить вред прохожему, но должен был бы предвидеть, если бы действовал с надлежащей для него осторожностью. Это мнение наше мы основываем на том, что случаи эти не наказывались в эпоху Павла damnatione in metallum, но влекли за собой только гражданские последствия, вытекавшие из Гех Aquilia de damno iniariadato*(1059). Утверждая это, мы опираемся на слова того же юриста Павла, но извлеченные из Х кн. его ком. ad Sabinum*(1060). Здесь юрист этот прямо заявляет, что на тот конец, когда обрезчик дерева сбрасывает ветку или когда человек работающий на подмостках убивает прохожего, то он ответствен по закону lex Aquilia, что выражено у Павла словами ita tenetur. Единственное только ограничение, которое юрист этот делает, заключается в требовании того, чтобы ветка упала на путь, где проходить могут все, на publicum iter и, притом, без предупреждении со стороны обрезающего ветви об угрожающей опасности от возможного падения его самого или падения ветки. Но в комбинациях этих все еще идет речь об ответственности гражданской. Павел припоминает, при этом, что юрист Муций допускал ответственность за culpa и в том случае, когда падение имело место in privato itfnere и настаивал на следующем. Только при том условии, когда там, где рииаиогили machinarius работали, не проходил ни piiblicus, ни privatum iter, ответственность их должна была ограничиваться исключительно комбинациями dolus'a; Муций мотивировал это требование тем, что за culpa не ответствен тот, кто не мог предвидеть, что через то место кто-нибудь пройдет. Но если и в гражданской практике ответственность за culpa в этих случаях была так ограничена, то легко видеть, возвращаясь к разбираемому нами отрывку из Павла, что, оставаясь последовательным, юрист этот не должен был бы говорить о damnatio in metallum putator'a, если бы и усматривал в его действиях неосторожность. Само собой напрашивается при таких обстоятельствах предположение, что Павел, упоминая о столь строгом наказании для рutator'a в его примере, принимает здесь, в сущности, что, со стороны субъективной, имеет место dolas, наличность которого не может, однако, быть доказанной с той степенью достоверности, какая необходима для того, чтобы могла возникнуть ответственность по ?ех Cornelia de sieariis*(1061). Такое толкование отрывка из Павла подсказывается нам тем соображением, что редакция этого места настолько неопределенна, что под нее могут быть подведены и случаи, когда putator, т. е. обрезчик деревьев действует in dolo. И на самом деле, представим себе, что у обрезчика, увидавшего своего врага проходящим там, где он работает, возникает внезапно умысел убить его огромной веткой, которая в руках у putator'a. Этот случай вполне укладывается в рамки, предустановленные Павлом, в которых деятельность putator'a характеризуется тем, что он "ех arbore, cufti ramuih dejitferet, non proclamacoerit, ut vitaretnr, atque ita praeteriens ejusdem icta homo perierit". О том обстоятельстве, что для допустимости применения lех Cornelia de sicariis, требовавшей непременно умысла необходимо было, чтобы этот dolus был установлен ех rе, т. е. из обстоятельств дела, мы уже выше имели случай заметить по поводу разбора известного рескрипта императора Адриана*(1062).
Допустимость того обстоятельства, что императорская эпоха римского уголовного права знакома с различением категории деяний неосторожных, питается в некоторых ученых и тем обстоятельством, о котором мы уже косвенно упомянули в нашей критике impetus, как самостоятельной формы виновности, противополагаемой dolus'y. У Рейна*(1063), напр., мы встречаемся с указанием, что римскому праву эпохи императоров был известен принцип более легкого наказания деяний неосторожных с ссылкой на Со??. I. 7, где говорится о том случае, что если кто либо убивает кого in rixa, в состоянии аффекта, то он подлежит более легкому наказанию. Мы уже видели, что только при полном смешении понятий может быть речь о наличности неосторожности на случай действования в состоянии умысла внезапного, реализуемого в возбужденном состоянии.
Высказанное нами уже выше, мнение о том что в некоторых случаях наказания деяний, которые подошли бы, по современным понятиям, под конструкцию неосторожных, мы не можем, тем не менее, усматривать этой формы вины, но видим только delicta sui generis, - нарушение специальной обязанности или особые преступления, совершающиеся умышленно, находит себе подтверждение в следующем обстоятельстве. В римском праве в эпоху императоров караются часто деяния, которые имеют некоторое сходство с неосторожностью, но, по природе своей, остаются совершенно отдельно стоящими проступками, являющимися, по терминологии того времени, деяниями mali exempli. В подтверждение этого взгляда, мы можем сослаться на то место Дигест, в котором рассказывается, что подлежали наказанию релегацией те, которые без умысла давали средства ad conceptionem, влекшия за собой смерть лица, принявшего такое лекарство*(1064). Такие проступки подлежали наказанию, как прямо на то указывается в источниках, только потому, что, сами по себе, были нежелательны, как деяния, подающие дурной пример, как деяния, другими словами, антисоциальные. О таком же наказании идет, по-видимому, речь и в случае ответственности врачей на случай неудачного исхода их лечения*(1065).
Не выдерживают, по нашему мнению, критики и некоторые другие толкования источников, встречающиеся, в литературе, посвященной вопросам римского уголовного права, и стремящиеся во что бы то ни стало доказать, что римскому уголовному праву эпохи императоров была известна, как самостоятельная форма виновности, culpa. Мы разумеем здесь, в частности, толкование некоторых мест Дигест по вопросу о преступлении поджога. Доказательства того положения, что существовало понятие неосторожного поджога в римском уголовном праве, не так бесспорны, как может показаться с первого взгляда. Не вдаваясь в подробности, мы сделаем только несколько критических замечаний по поводу наиболее часто приводимых, в подтверждение этого взгляда, мест из источников.
Одним из таких мест является отрывок из сочинений Марциана*(1066), который ставится в связь с отрывком из Ульпиана, встречающимся в Collatio*(1067). Цитируются также нередко и слова юриста Павла, дошедшие до нас из Collatio*(1068). Обращаясь к критике этих мест, мы должны, прежде всего, заметить, что самый текст указываемых фрагментов представляется далеко не бесспорным и установленным окончательно. Если мы остановимся, на, приведенном нами в примечании, месте из Марциана, то нельзя игнорировать, что в некоторых изданиях Дигест мы встречаемся с выражением luxuriae вместо luxuria*(1069). Это незначительное изменение, если только редакция эта правильна, важно в том смысле, что ставит на одну доску в делах о поджоге culpa lata, luxuria и dolus. Версия эта представляется весьма вероятной. Что касается места, приводимого из Ульпиана, то и оно далеко не так бесспорно. С одной стороны, весьма возможно, что в цитируемом фрагменте идет речь не об уголовных, но о гражданских последствиях поджога. В пользу такого предположения говорит с значительной степенью вероятности то место из Каллистрата*(1070), которое свидетельствует, что за те поджоги, которые могли быть избегнуты при внимательном отношении тех лиц, у которых огонь показался, лица, у которых пожар возник, подлежат гражданской, но не уголовной ответственности. Но если и допустить предположение, что в цитате из Ульпиана идет все-таки речь об ответственности уголовной, то самое употребление терминов lata et incauta negligentia еще не равносильно исключению умышленности; эта последняя не исчезала в римском уголовном праве вместе с неупотреблением слова dolus. Что касается, наконец, текста, упоминаемого нами выше и цитируемого в примечании, текста, приписываемого в Collatio юристу Павлу, то несомненно, что место это значительно испорчено и дошло до нас в искаженном виде. Большое сомнение возбуждают слова "...qui casu insulamaut villam non inimicitia incenderint", которые исправляются некоторыми в смысле casam solara aut villam и проч. Но не в них, конечно, центр тяжести, интересующего нас, отрывка. Существенно важно, что в фрагменте этом не указано, собственно, что речь идет о наказании; это подтверждается тем, что слово pimiuntur отсутствует в первоначальном тексте*(1071). Весьма возможно, что и здесь идет речь о гражданской ответственности, которая должна быть не столь полной в том случае, когда виновный действовал in casu в том смысле этого термина, как он понимался в римском праве конца республиканского периода. Возможность эта подтверждается, с одной стороны, тем свидетельством Каллистрата, на которое мы ссылались по поводу критики отрывка из Ульпиана, а, с другой стороны, подкрепляется, встречающимся в другом месте, свидетельством Павла, что за поджог, совершенный in casu, поджигатель отвечает за причиненный убыток вдвойне*(1072). Если предположение, что в цитированном отрывке из Павла не идет речь об ответственности уголовной, представляется не верным, то и на этот конец еще не исключена, однако, возможность, что здесь имеются в виду неосторожные случаи поджога, как самостоятельные нарушения, о которых упоминает в другом месте тот же юрист Павел*(1073), а также Ульпиан*(1074).
Как на аргумент, говорящий в пользу существования в римском уголовном праве неосторожного преступления поджога, некоторые указывают еще на место из комментария Гая на законы Х??-ти таблиц*(1075). Ссылка эта, кажется нам, однако, далеко не основательной. В этом отрывке противополагаются друг другу форма совершения умышленная и неумышленная. Но на чем основано предположение, что в последнем случае идет речь именно о неосторожности, как уголовно наказуемой форме виновности, если уже допускать, как мы это сделали выше, что место из Гая характеризует не порядок, существовавший в эпоху Х??таблиц, но конструкцию, ему современную. Предположение о наказуемости неосторожности основано на том, что Гай передает словом negligentia слово casus. Если мы сочли возможным в своем месте допустить, что Гай рассказывает здесь об отношениях, существовавших в его эпоху*(1076), но отчего не предположить, что он слишком неполно исчерпывает содержание понятия casus словом, negligentia. Но если это даже не так, то, в сущности, в свидетельстве Гая очень мало нового, по сравнению с свидетельством Павла, с которым мы встречались уже выше и утверждающим, что fortuita incendia ad forum remittenda sunt ut damnum vicinis sarciatur. Весьма вероятно, что в случаях, обнимавшихся понятием casus и заключавших в себе и область неосторожности, и область случайного, по отношению к преступлению поджога, на виновном в этом смысле лежала гражданская обязанность возмещения убытка, которая на случай несостоятельности заменялась какой-нибудь формой наказания. Весьма вероятно, раз в отрывке своем Гай говорит о его времени, что наказание, заменявшее возмещение убытка, было той мерой взыскания, которую определял praefectus vigilum. В пользу такого предположения говорят то, что наказание, определявшееся последним, не конкурировало с возмещением ущерба и, по самому своему характеру наказания телесного, применялось только к humiliores, и, вообще, неимущим классам населения.
Но если, допустить в крайнем случае, что мы толкуем несколько слишком односторонне указанные места, то не должно возбуждать сомнения основное положение наше о неизвестности римскому уголовному праву понятия culpa, как формы вины, менее наказуемой, чем dolus, главным образом, в виду того ряда прямых доказательств, к которым мы предполагаем перейти в дальнейшем изложении.
В общем, однако, мы должны признать, что, с нашей точки зрения, все места, приведенные нами со слов защитников того взгляда, по которому римскому уголовному праву известны кульпозные деяния, не выдерживают, в, том или другом, отношении, серьезной критики, особенно в качестве абсолютных доказательств. Но раз мы приходим к такому выводу, то должны сознаться, что не можем смотреть, как на довод, имеющий решающее значение, и на те рассуждения, которыми существование в римском праве уголовно-правовой culpa выводится из факта, наблюдающегося в известный момент развития римского уголовного права, роста судебного усмотрения*(1077). Мы согласны, конечно, что начало императорского периода в развитии римского уголовного права было, действительно, благоприятно для возникновения судейской оценки деяния в зависимости от самых разнообразных факторов субъективного свойства. Мы имеем несомненные доказательства того, что в эту эпоху, благодаря, может быть, действительно открытию простора судейскому усмотрению, начинает учитываться, в качестве обстоятельства, смягчающего наказание, аффектированное состояние действующего, Если мы пожелали бы подкрепить ссылкой на источники такое мнение, то затруднение возникло бы для нас только в смысле трудности оказать предпочтение каким-нибудь одним местам перед другим. В такой мере источники римского права, богаты, вообще, примерами признания влияния аффектированного состояния на уголовную ответственность*(1078). Но это обстоятельство не дает еще в то же время права утверждать, что в римском уголовном законодательстве этой эпохи учитывалось значение вины неосторожной. Это было бы допустимо только на тот случай, когда могли бы быть приведены в пользу такого взгляда какие-нибудь несомненные доказательства. Но эти последние, как мы уже отчасти видели, совершенно отсутствуют. После критического обзора доказательств в пользу существования уголовно-правовой culpa в римском уголовном законодательстве мы переходим, наконец, к положительным аргументам в пользу того, что римское уголовное законодательство на всех стадиях своего развития незнакомо с формой вины неосторожной, как самостоятельной формой виновности.