ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7542
Скачиваний: 2
Прежде чем перейти к непосредственному изложению вопроса о том, чем был собственно римско-правовой уголовный dolus, каковы были его элементы, поскольку он носил волевой характер, поскольку в нем должен был содержаться элемент противозаконности и проч., - другими словами, прежде чем перейти, к ближайшему анализу того, какова была природа той единственной формы субъективного отношения к уголовно-вменяемому результату, которая успела дифференцироваться ко времени падения республики, мы думаем еще продолжить ваш исторический очерк роста идеи субъективного вменения в римском уголовном праве. Мы предполагаем остановиться, как на конечном пункте эволюции субъективного вменения в римском уголовном праве, только на том моменте, который совпадает с появлением известной кодификации Юстиниана.
Мы заметили уже выше, что наиболее удобными для иллюстрирования эволюции субъективного вменения представляются категории преступлений против жизни и поджога. Постараемся же при помощи исследования судеб этих преступлений в императорский период римского права выяснить, допускало ли в них правосознание этой эпохи форму вины неосторожной, наряду с виной умышленной и смотрело ли оно на первую, как на такую форму отношения к правонарушению, которая подлежит меньшему, по сравнению с dolus'oм, наказанию. Доказательство этого положения играет для нас существенно важную роль по тому соображению, что, именно, с момента расцвета римской юриспруденции в императорскую эпоху многие видят наступление момента, когда неосторожность начинает складываться в римском уголовном праве. Если нам относительно прежней более ранней эпохи развития римского уголовного права, приходилось бороться только с единичными голосами, допускавшими существование понятия вины неосторожной то, начиная с периода императорского, нам приходится бороться с аргументами большинства романистов. Несмотря на эти неблагоприятные условия, в которые мы поставлены, мы, опираясь на толкование источников, не думаем, однако, чтобы на стороне защитников господствующего мнения существовали сколько-нибудь солидные основания, которые могли бы быть ими непосредственно почерпнуты в том обширном историческом материале, который нам оставила в наследие древность.
В качестве предварительного соображения, свидетельствующего в пользу того, что в императорскую эпоху уже может, быть речь о culpa в сфере уголовной, романисты охотно ссылаются обыкновенно на следующее. Учение о culpa должно было неизбежно вознйкнуть в период тех реформ процессуального свойства, которыми характеризуется императорская эпоха. По старому республиканскому праву, судье предоставлялось одно из двух: оправдание или осуждение лица, привлеченного в качестве обвиняемого. Система эта не благоприятствовала проявлению судейского усмотрения. Но дело меняется в период императорский. Вводимое в этот период, cognitio extraordinaria, по самому существу своему, предполагает значительное развитие судейского усмотрения. Императорская эпоха должна была, однако, вместе с тем, оказаться благоприятной для возникновения какой-либо средней ступени между наказанием полным и оправданием, по крайней мере, в применении к группе преступлений наиболее тяжких. Но какими же признаками может быть характеризована та новая ступень, которая стоит между оправданием и осуждением. Ступень эта, не затрудняются отвечать некоторые исследователи, и есть та уголовно-правовая culpa, которая возникает в сфере уголовного права в императорский период и которая имеет место тогда, когда уголовное преступление заслуживает вообще меньшей кары, потому ли, что виновник действовал или без надлежащей обдуманности, без надлежащей предусмотрительности (imprudentia, negligentia), или, наконец, действовал в состоянии возбужденном, в состоянии аффекта (impetus). Этот довод в пользу того, что учение о culpa должно быть приурочено к императорскому периоду, в связи с, осуществившимися в этот исторический момент, законодательными реформами, будет детально оценен нами ниже. Скажем только наперед, что, в общем довод этот носит, так сказать, априорный характер*(1045). В основании такого предположения лежит та совершенно произвольная мысль, что должна же была, наконец, со временем выработаться в римском праве категория уголовно-правовой culpa; но если эта дифференциация была безусловной необходимостью, то сам собой подсказывается взгляд, что естественнее всего приурочить такое обособление к времени роста значения судейского усмотрения, - к моменту введения cognitio extraordinaria.
Доводов такого абстрактного свойства, однако, далеко еще не достаточно и, по мнению защитников этого взгляда, для оправдания факта возникновения, culpa, как самостоятельной формы виновности. И, вот, начинаются ссылки на места из источников, в которых можно найти будто бы основание для предположения о факте известности culpa римскому уголовному праву. Ссылаются, при этом, на места из источников с характером абстрактным или на отрывки, предусматривающие отдельные частные случаи. Большинство этих мест, хотя, конечно, не исключительно приурочено ко времени, начинающемуся с эпохи императора Адриана (117-138 р. Ch. п.). Остановимся, однако, в свою очередь, на разборе нескольких таких ссылок и посмотрим, насколько толкование большинством романистов соответственных мест источников находится в согласии с их действительным смыслом.
В подтверждение того, что culpa, по крайней мере, по отношению к уголовным преступлениям, по понятиям римского права, выделяется из области casus'a и вводится, как новое звено, между этим. последним и умыслом - dolus, Гейб указывает на отрывок из трудов Марциана-юриста времен Септимия (193-211 р. Ch.) и Каракаллы (211-217р. Ch.), трудов, носивших название de publicis iudiciis*(1046). Несмотря на то, что в отрывке этом дается не двучленная система: dolus и casus, а система деления трехчленная, различающая dolus, impetus и casus, мы не видим, чтобы в этом месте источников шла речь об impetus, как о форме виновности, занимающей самостоятельное место наряду с умыслом и casus. Как видно из примера, которым пользуется Марциан, impetus не что иное, как состояние возбужденности, как состояние аффекта. Но состояние это, как таковое, отнюдь не исключает умышленности. Лицо, которое в примере Марциана в состоянии опьянения бросается на кого-либо с оружием и поражает его, далеко нельзя назвать действующим in culpa в современном смысле этого слова. Такое лицо, в огромном большинстве случаев, действует в состоянии умысла внезапного и здесь отсутствуют еще специфические элементы неосторожности. Правда, можно предположить, что действующий в состоянии опьянения и impetus не сознает того, какие последствия может повлечь за собой то действие, которое он предпринимает, но и в этом случае мы будем иметь. дело не с неосторожностью, но с состоянием невменяемости, вообще. И должно принять, что, поскольку опьянение не исключает вменяемости, мы имеем в комбинации, impetus случай действования умышленного. Итак, и у Марциана мы, при правильном толковании его афоризма, должны видеть только указание на существование в действительности в римском праве императорского периода категорий умысла и casus.
Другие доказательства существования culpa в римском уголовном праве относятся, главным образом, как мы уже заметили, к эпохе имп. Адриана, ко времени которого целый ряд романистов и приурочивает нарождение неосторожной формы вины уголовной. Тот же Гейб указывает, напр., на извлечение из труда, носившего название de cognitionibus и принадлежавшего юристу Каллистрату*(1047). Этот последний, живший в эпоху Септимия Севера (193-211 p.Ch.) и Антонина Каракаллы (211-217 р. Ch.) делает в, цитируемом Гейбом, отрывке извлечение из рескрипта императора Адриана наместнику Аквитании, провинции в южной Галлии. Но и это место источников не заключаете в себе, на наш взгляд, чего-либо такого, что постулировало бы с необходимостью существование в ту эпоху culpa, как вполне дифференцировавшейся формы виновности. И на самом деле, в указе идет речь о солдатах, которым поручено охранение заключенных, и предусматриваются, с одной стороны, комбинации, в которых стража умышленно нарушила свои обязанности, что выражено в рескрипте словами "custodiam dimisit, aus ita sciens habuit ut possit custodia evadere" и, с другой, - комбинации, характеризуемые как случайные, что выражено при помощи оборота "sifortuito amiserit". Между этими двумя возможностями ставятся случаи "Si... per vinum,aut dfisidiam custodis id evenerit..." Если настаивать, что указом этим вводится понятие вины неосторожной, то, очевидно, ни первая, ни последняя из, предусмотренных в указе, комбинаций не является culpa. Остается, таким образом, предположить, что уголовно-правовая culpa вводится словами указа, гласящими si per vinum и проч. Обсуждать, однако, как неосторожные комбинации, этот третий род случаев вряд ли целесообразно и, притом, по следующему основанию: в этой части указа предусматриваются случаи, когда заключенные ушли, потому что те, на которых лежала обязанность охраны, были пьяны. Достаточно ли, однако, этой характеристики поведения караульных солдат для того, чтобы мы могли оказать с уверенностью, что в этих комбинациях вполне исключена возможность действования стражников in dolo, несмотря на то, что слова указа противополагают их образ поведения под влиянием винных паров действиям умышленным. Остановимся, однако, несколько подробнее на, относящихся сюда, комбинациях.
Представим себе, что стражник, желая дать возможность заключенному бежать и в то же время отклонить от себя ответственность, напивается допьяна. Этим путем он устранят свое вмешательство, и заключенный ускользает. Несомненно, действия стражника носят в этом случае, более или менее отчетливо выраженный, характер умышленности и легко могут быть подведены под, так наз., actiones liberae in causa. Но комбинациями этими не исчерпываются все возможности действования под влиянием опьянения. Строго говоря, на этот конец должно различать две следующие групп комбинаций. Возможно, вообще, что еще до опьянения стражник решил освободить заключенных и возможно, кроме того, что толчок к этому был дан стражником, уже находящимся в состоянии опьянения.
В первом случае, прежде всего возможна та комбинация actionis liberae in causa, о которой мы говорили выше. Но она будет иметь место только на случай полного опьянения стражника. В комбинациях не столь полного опьянения возникает уже некоторое сомнение по вопросу о том, может ли быть вменен стражнику весь результат за dolus в виду того, что в этих случаях винные пары могут лишать стражника возможности действовать с полным сознанием тех последствий его поведения, при которых только и может быть речь об умысле. С нашей точки зрения, не исключена из этой комбинации возможность вменения стражнику освобождения им заключенных и за culpa в виду того, что решимость, направленную на произведение известных действий, но не ведущую непосредственно к совершению, мы не считаем признаком достаточным для констатирования умышленности. С нашей точки зрения, релевантны для уголовного вменения только те представления, которые непосредственно ведут к совершению. При таких обстоятельствах возможно, что и у стражника, принявшего решение освободить заключенных и приведшего себя в "состояние неполного опьянения, мы должны будем констатировать culpa. Допустимость такой квалификации уменьшается, хотя и не отпадает окончательно, только в тех случаях, когда и неполное опьянение было предпринято с целью совершить правонарушение было одним из средств совершения. Мы видим, таким образом, что и в той категории случаев, в которой решимость предшествует опьянению, может быть, в виде исключения, констатирована culpa по отношению к совершению правонарушения. Но такой возможности далеко еще, конечно, недостаточно, чтобы усматривать в словах рескрипта имп. Адриана регулирование случаев culpa.
Но обратимся ко второй комбинации, - к тому случаю, когда правонарушению был дан толчок стражником, начиная только с того момента, когда он находился в состоянии опьянения. В этом случае возможны, главным образом, следующие комбинации. Стражник мог находиться в состоянии полного опьянения и не представлять себе ни в малейшей степени возможность побега заключенных или находиться в состоянии неполного опьянения. В первом случае мы имеем дело с комбинацией, в которой совершенно устранена способность ко вменению, имеем дело с состоянием, при котором, если и может обсуждаться вопрос о вине стражника, то только в смысле нарушения им специальной обязанности в качестве delictum sni generis. Говорить, что в этих случаях рескрипт Адриана видел конструкцию неосторожности, как самостоятельную форму виновности, совершенно произвольно. Вполне понятно, однако, с точки зрения римского законодателя, конструирование такого образа действий стражника, как служебного проступка. Что касается второй возможности, -тех случаев, в которых освобождение заключенных имело место в состоянии неполного опьянения стражника, то здесь возможны, с одной стороны, комбинации умышленного образа действия и случаи неосторожности; но полагать вместе с тем, что рескрипт Адриана имеет в виду, именно, комбинации culpa, а не dolas'a вряд ли уместно. Если бы это и было так в действительности, то для этого нужны специальные доказательства, которые, однако, совершенно отсутствуют.
При объяснении, таким образом, того, как смотрит римский законодатель на случаи освобождения заключенных стражником, действующим в состоянии опьянения, самым вероятным предположением остается то, которое допускает, что римский законодатель конструировал эти комбинации, как нарушения служебные. Последний взгляд находит себе подтверждение в том, что отдел, в котором поместили это постановление кодификаторы римского права эпохи Юстиниана носит заголовок "de custodia et efhibitione reorum". Мы не хотим этим сказать, что действия стражника, предусмотренные в рескрипте имп. Адриана, не могут быть подведены под понятие неосторожности. Мы хотим только отметить, что, группируя эти случаи и наказывая их, римский законодатель смотрит на них, главным образом, как на неисполнение возложенных обязанностей. Но вернемся к тексту указа Адриана.
Если не следует видеть culpa, как самостоятельной формы виновности, в тех действиях, которые совершены в состоянии опьянения, то не следует ли видеть ее в том, что "per... desidiam custodis... evenerit". Нам думается, что и здесь нет речи о неосторожности. Уже выбор слова desidia, означающего леность, указывает на то, что здесь идет речь о наказании лица, которому вверен надзор за определенным кругом отношений, и которое не оправдывает, оказанного ему, доверия, не исполняет, возложенных на него, обязанностей. И здесь стражник наказывается не за несознавание того, что он должен было сознавать, но исключительно за леность в качестве служебного поступка. Вообще, думается нам, как бы ни толковать слов приведенного рескрипта Адриана, нельзя не сомневаться, что законодательному памятнику этому ни в каком случае не может быть усвоено значение акта, укореняющего в римском праве, в качестве общего принципа, наказуемость неосторожного способа нарушения, охраненных уголовным законом, благ.
Для доказательства этого последнего положения ссылаются обыкновенно на другой рескрипт императора Адриана и, притом, со слов юриста Марциана, с отрывком из сочинения которого мы уже выше встречались по тому же вопросу*(1048).
И эта ссылка кажется нам столь же мало убедительной, как и предыдущая. С одной стороны, указ Адриана, цитируемый Марцианом, подтверждает, что для полного применения наказания за убийство необходим субъективный элемент в форме dolus'a. Слова указа "si non occidendi animo hoc admisit, absolvi posse" не оставляют в зтом ни малейийого сомнения. Тот же принцип имеется в виду, когда в рескрипте подчеркивается, что "et qui hominem nen occidit, sed vulneravit, utoccidat, pro homicida damnandum". Эти слова служат хорошей иллюстрацией того, какая значительная роль отводится субъективному элементу в форме dolus'a. Наличности этого песледнего достаточно для того, чтобы и при существовании одного только поранения говорить уже об ответственности за убийство. В указе Адриана высказывается, при этом, тог принцип, что намерение лица убить свою жертву должно быть установлено на основании обстоятельства дела-ex re constituendum*(1049).
Принцип этот имеет в устах Адриана, как видно из дальнейшего, то значение, что о dolus'е о намерении догадываются из характера того орудия, к которому прибег обвиняемый. Если он ударил мечем, гласит рескрипт, намерение убить не подлежит сомнению. Но если, продолжает указ, удар был произведен ключом или котелком, и это имело место в пылу ссоры, то в виду того, что намерение убить не было серьезным, наказание должно быть смягчено для лица "qui in rixa casu magis quam voluntate homicidium admisit". В этой последней заключительной форме мы находим то же противоположение dolus'a casus'y, которое мы констатировали уже еще в прежние эпохи развития римского уголовного права. Совершенно ошибочно, как предполагает это Циглер*(1050) и Рейн*(1051). толковать, именно, в данном случае слово casus в смысле culpa. Нам кажется только несомненным, что рескрипт Адриана допускает доказательство наличности или отсутствия намерения из обстановки деяния. В том случае, когда удар производится ключом или котелком, т. е. оружием, явно непригодным и недостаточным, по понятиям того времени, для цели убийства, если исходить из критерия, который принимается Адрианом, то приходится констатировать, что намерения убить нет. Отсюда, в свою очередь, должна была бы вытекать полная безнаказанность такого убийства. В рескрипте идет, однако, речь только о более легком наказании. Чем же это объясняется? Неужели тем, что ударяющий действует in culpa. Нам кажется, что ключ к разъяснению того, почему здесь говорится о более легком наказании, заключаются в следующем: удар ключом или котелком производится in rixa, в пылу ссоры, в возбужденном состоянии. Находясь в состоянии близком к аффекту, убийца, хотя и не имеет надлежащего намерения убить, если судить по обстановке деяния, и прибегает к явно негодному средству, но действует с таким результатом, который с необходимостью постулирует намерение. Наличность такого последствия и влияет в том смысле, что ударяющий clavi или cuccuma должен быть вообще наказан, хотя и более легко, чем лицо действующее при тех условиях, когда его намерение не представляет собой ни малейшего сомнения, и когда лицо действует не in rixa. Но при таком толковании, приведенного нами в примечаниях, отрывка из Марциана, нет и следа того, что здесь идет речь о какой-то новой форме виновности. Мы здесь встречаемся, самое большее, только с подчеркиванием того обстоятельства, что умысел, сложившийся в состоянии возбужденном и при том положении, когда он не может быть доказан из обстоятельств дела, свидетельствующих как бы в пользу отсутствия намерении, должна быть речь о смягченном наказании. Вообще, из текста рескрипта с достаточной ясностью вытекает тот принцип, что намерение должно быть установлено из обстоятельств дела, ех re constituendum и, притом из внешних обстоятельств, из объективного состава деяния. Автор рескрипта остается последовательным этой точке зрения, когда говорит в случае пользования ненадлежащим орудием или, вообще, средствами об отсутствии умысла. Правда, в наличности умысла как бы убеждает наступивший результат, но часть внешнего состава говорит, по общепринятым взглядам, против существования умысла, и этого достаточно для того, чтобы допустить, как это делается в цитированном рескрипте Адриана, смягченное наказание. С таким толкованием рескрипта Адриана по, интересующему нас, вопросу находится в полном согласии и то, что говорит по этому поводу один из авторитетнейших римских юристов Ульпиан*(1052).