ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7524
Скачиваний: 2
Существование неосторожности, как формы виновности, предполагает, со стороны внешней, существование известного технического термина. Мы видели, что, именно, этого в римском уголовном праве нет. Но пойдем далее. Цивилисты утверждают, что в римском гражданском праве мы не встречаемся с понятием неосторожности, как таким целым, которое может быть поставлено рядом с dolus'ом. Но если и они указывают на то, что римское право не выработало единого, цельного понятия неосторожности*(1290), что в римском гражданском праве бросается в глаза отсутствие такого иска для гражданско-правовой culpa, каким была actio doli*(1291) для умысла, то с тем большим правом может быть сказано то же относительно culpe; в сфере права уголовного. Если в римском уголовном праве мы не встречаем ни общего термина для уголовно-правовой неосторожности ни общего, цельного ее понятия, из которого дедуктивным, так сказать, путем неосторожность могла бы конструироваться, в форме, симметрической dolus'y, при всех правонарушениях, которые- допускают ее, по своей природе, то, вместе с тем, мы должны и отвергнуть признание римским уголовным правом culpa, как самостоятельной формы виновности.
В пользу того, что не существует в римском праве уголовно-правовой culpa, как самостоятельного понятия, свидетельствует самым красноречивым образом отсутствие признания неосторожной формы совершения убийства, как таковой, а равно неосторожного преступления, поджога и проч. Мы видели уже в своем месте, что и в самый цветущий период развития римской юриспруденции продолжают трактовать неосторожные последствия, в отношении применения к ним уголовной реакции, наравне с последствиями случайными. В тех единичных и сомнительных случаях, когда можно полагать, что неосторожность рассматривалась, как форма менее наказуемая, в тех разных случаях, когда можно предполагать перенесение гражданско-правового понятия неосторожности в сферу уголовную, мы имеем применение уголовной реакции, которая оправдывается какими-нибудь специальными соображениями. Наказание той или другой комбинации, подходящей под неосторожность, подсказывается самыми разнообразными соображениям целесообразности,, но не соображениями необходимости покарания их, как неосторожных и за неосторожность. Вопрос о том, каковы те мотивы, по которым начинают наказывать те или другие деяния, не подходящие под умысел, представляют глубокий интерес, так как дают возможность проследить, под влиянием каких потребностей складывается то, из чего со временем вырастает понятие неосторожности, как единое целое, как самостоятельная форма вины. Утверждать, однако, что неосторожность уже дана вместе с тем, как наказываются отдельные комбинации, подходящие под понятие, которое только впоследствии разовьется, это то же, что утверждать, что вместе с тем, как привезена часть материала для постройки величественного здания, план которого еще не сложился, даже в самых общих чертах, уже дано само это здание.
Все сказанное о характере деяний, подлежавших в римском уголовном праве уголовной реакции, независимо от того, подходили ли они под dolus, может, думается нам, только убедить в том, что некоторая систематизация тех отдельных правонарушений, из которых со временем сложилось понятие неосторожности, представляет глубокий интерес, в виду того, что дает, как мы уже сказали, возможность изучить тот материал, из которого неосторожность складывается. Остановимся, в виду этого, несколько более подробно на отдельных категориях случаев, подлежавших в римском уголовном праве уголовной реакции, но стоявших вне области вменения за dolus.
Все случаи, в которых целесообразно видеть неосторожность, если и могут быть увеличены в числе, то, насколько мы знаем, не могут быть, с одной стороны, увеличены значительно, а, с другой стороны, что особенно важно, не могут представлять собой каких-нибудь, существенно отличных, разновидностей, по сравнении с теми, на которые мы указывали в предыдущем изложении. Все эти случаи наказания неосторожности выступают исключительно в форме реакции, направленной на охранение устоев римского общества и государства, имеющих, более или менее важное, значение. Устоем римской жизни на всех стадиях ее высокого развития было, прежде всего, сознательное и строгое исполнение принятых на себя обязанностей, в чем бы они не заключались. Черта эта проходит красной нитью через, наиболее блестящие, моменты истории Рима и, проявляясь в цветущую эпоху республики в форме сурового и самоотверженного исполнения долга, черта эта не умирает в сознании лучших людей и Рима императорского. При таких условиях, нет ничего удивительного, если мы встречаемся в истории римского уголовного права с энергичной попыткой оградить санкцией уголовного закона основной столп римской общественности - исполнение, принятых на себя, служебных обязанностей.
В связи с этим, в, самом по себе небольшом, числе неосторожных правонарушений, которые как delicta sui generis, были известны римскому праву на заключительной стадии его развития, мы встречаемся, прежде всего, с уголовной реакцией на нарушение обязанностей, будь они добровольно принятыми или принудительно возложенными, будет ли нарушение их волимым, или таким, которое не характеризуется этой чертой. Мы видели, что нарушение прямых обязанностей имеет в виду карать тот рескрипт императора Адриана Статилию, который говорит о наказании караульного, благодаря nimia negligentia которого охраняемые ушли из под его надзора*(1292). С карой уголовно-правовой неосторожности, не как таковой, правда, но в качестве самостоятельного правонарушения, в виду того, что здесь заключается момент нарушения, принимаемых на себя, обязанностей, мы встречаемся и в случаях уголовной реакции против действий врача, благодаря неопытности которого пациенту причинена смерть*(1293). С, близким к этому, примером наказания причинения смерти мы встречаемся и в, цитированном нами уже выше, отрывке из Павла*(1294). Здесь выступает, однако, на первый план, как нам кажется, не столько момент нарушения обязанности, сколько тот взгляд, что в тех случаях, когда прибегают к воздействию на организм при помощи внутренних средств, при помощи яда, приходится иметь дело с, особенно опасными, случаями, требующими уголовной реакции и далеко за пределами dolus'a, этого общего мерила того, что наказание уместно. В пользу такого взгляда свидетельствуют красноречиво слова императора Антонина, замечающего, что "plus est hominem extinguere veneno, quam occidere gladio"*(1295). Тем не менее, нельзя отрицать, кажется нам и того, что в числе мотивов наказания неудачного врачевания, могущего быть и неосторожным, некоторую -роль играет момент нарушения обязанности. Это подчеркивается словами отрывка из Павла "si ех ео medicamine, quod ad salutem hominis vel ad remedium datutn erat". Очевидно, здесь идет речь о, добровольно принятой на себя, обязанности целителя, врача*(1296). С наказанием неосторожности по мотиву нарушения обязанности, если толковать этот последний термин в несколько более широком смысле, мы имеем дело и в тех местах источников, o которых идет речь о подвергнутии взысканиям лиц, вызвавших своими действиями пожар*(1297). О нарушении обязанности здесь можно спорить с тем большей вероятностью, что в одном из двух, приводимых нами, отрывков речь идет не о простых гражданах, но об insularii, т. е. о рабах, которым поручался надзор за домом*(1298) и на обязанности которых, следовательно, лежало заботиться о принятии мер предотвращения пожара.
Наряду с тем наказанием неосторожных деяний, которое наблюдается в римком уголовном праве, в качестве delicta sui generis, по мотиву нарушения обязанности, мы встречаемся еще с уголовной реакцией, направленной против некоторых действий, которые подрывали то, что римляне называли boni mores и которые подавали как бы повод к соблазну. Случаи наказания таких комбинаций мотивируются обыкновенно слова quia mali exempli res est. По этому мотиву, законодатель находит нужным карать ту женщину, давшую кому-либо для зачатия какое-нибудь средство-medicamentum ad conceptionem, от которого умерла, воспользовавшаяся им*(1299). В, еще более общей, форме высказывается такое положение, без ограничения случаев учинения этого нарушения только лица женского пола, но с той же неизменной мотивировкой, quia mali exempli res est, по отношению к тем, которые дают всякие средства для производства, выкидыша и, вообще, так называемые, любовные напитки-poculum amatorium и эти последние приводят к смерти лиц, воспользовавшихся этими средствами*(1300). Тот же мотив, но выраженный несколько иначе, мы имеем отчасти и в известном деле Эвариста*(1301), вели только допустить, что в нем идет речь о неосторожности. На основании существующих отрывков переписки по этому вопросу проконсула испанской провинции Baetica с имп. Адрианом и, цитированного нами в своем месте, отрывка Ульпиана, вопрос этот не может быть решен окончательно. Res mali exempli, выраженную только оборотом "quin pessimum factum sit eorum, qui terminos finium causa positos propulerunt, dubitari non potest", мы встречаем в роли мотива при наказании, в качестве delictum sni generis, неосторожного нарушения межевых камней*(1302).
Нам остается упомянут, наконец, о третьей группе случаев, в которыхе, с точки зрения римского законодателя, хотя и не in expressis verbis, признавалось необходимым карать всякие виды субъективного отношения к результату, а, следовательно, была речь об уголовном вменении и неосторожности. К такому крайнему средству римский законодатель прибегал только для охраны таких интересов, которые имели особую цену для государства. Сюда должна быть отнесена та сфера, которая подлежит охрани по соображениям религиозным. Рядом с религией, как устоем государственной жизни, охраняется и сфера экономических условий общежития, а равно область прерогатив верховной власти. После всех этих замечаний нетрудно догадаться, что мы говорим, в применении к римскому праву, об уголовно-наказуемой неосторожности в преступлении sacrilegium*(1303), с одной стороны, и о наказании incuria в преступлении подделки монеты, с другой стороны*(1304).
Резюмируя все изложенное, по, занимающему нас в данный момент, вопросу, мы должны констатировать, что в римском уголовном праве его развитого состояния. мы не встречаемся с понятием уголовно-правовой неосторожности, существующей наряду с понятием умышленности. Мы констатировали бы такое признание уголовно - наказуемой неосторожности в римском уголовном праве только на тот конец, когда могли бы прийти на основании источников к тому выводу, что неосторожность облагалась в них уголовной реакцией во всех тех случаях, в которых она допускалась понятием преступления. Одного, наблюдаемого нами, реагирования на некоторые деяния, по существу своему неосторожные, не достаточно еще для констатирования, что римскому праву неосторожность известна. В римском праве развитого периода мы встречаемся и со случаями объективного вменения, правда, в исключительных случаях*(1305). Это не дает нам, тем не менее, права говорить, то римское право стояло на стадии объективного вменения результата. В такой же мере не может быть речи о том, что римское право допускало и различало уголовно-правовую неосторожность, как форму виновности, стоящую рядом с dolus'ом, только потому, что в некоторых, особо важных, с точки зрения римского законодателя, комбинациях, наступала ответственность и за такие деяния, которые только с точки зрения современного правосознания и доктрины уголовного права могут быть квалифицированы, как подходящие под уголовно-правовое понятие неосторожности. Итак, ничто не мешает, по-видимому, оставаться на том выводе, что единственной нормальной формой виновности в системе римского уголовного права является умысел. Этот умысел не тождествен с dolus'ом римского гражданского права и то, что представляет собой римская гражданско-правовая culpa, поскольку она является целостным понятием, совершенно неприложимо к сфере отношений уголовно-правовых*(1306).
——————————————————————————————
*(1) М. Троицкий. Учебник логики с подробным указанием на историю и современное состояние этой науки в России и в других странах. Кн. 3, Москва, 1888 г., стр. 19 и след.
*(2) Совершенно ошибочно конструировать социологию в смысле суммы политических и нравственных наук. Социология, как правильно полагает Гиддингс. Основания социологии, пер. с англ. Н.И.Спиридонова. Москва. 1898 г., стр. 33 и след, есть только общая социальная наука, но общая наука не есть еще группа наук. Хотя отдельные стороны жизни общества могут изучаться целым рядом отдельных наук, но они не тождественны с социологией, наукой об обществе, "вмещающей в себе всю область специальных социальных наук, в более узком смысле"- наукой которая может быть определена, как наука социальных элементов и первых принципов общественности. Гиддингс. Ор. cit. стр. 36. При этом с точки зрения этого писателя, социология является истолкованием или установлением причинной связи, относящихся к социологии явлений посредством психической деятельности, органического приспособления, естественного отбора и сохранения энергии. Ор. cit. стр. 415. С взглядом, близким к этому, мы встречаемся в труде проф. Гамбарова. Право в его основных моментах. Сборн. Общ. Юридич. Знаний. Вып. I. Спб. 1899 г. "Изучать причинность явлений права, пишет он, нельзя иначе, как с помощью общей причинности всех общественных" явлений, так как, во-первых, эти последние связаны между собой солидарностью, и, во-вторых, право стоит к социологии в отношении определяемой части к определяющему ее целому. Этим объясняется достаточно зависимость правоведения, как от других специальных общественных наук, так и у общей социальной науки или социологии". Ю.Гамбаров. Ор. cit. стр. 92.
*(3) Дж. Ст. Милль. Сист. логики. Т. II Изд. II. 1878 г., стр. 497.
*(4) Г.Е.Колоколов. О соучастии в преступлении. Москва, 1881 г., с. I, II. Ту же точку зрения проф. Колоколов защищает в своих лекциях по уголовному праву. В области гражданского правоведения аналогичный взгляд из русских юристов высказывает, между прочим, С.А.Муромцев. Определение и основное разделение права. Москва, 1879 г., стр. 14 и след.
*(5) Ср. Н.К.Реннекампф. Юридическая энциклопедия. 1888, стр. 135 и след.
*(6) Ср. ряд примеров у Ф.Регельсбергера. Общее учение о праве. Пер. И.А.Базанова. Москва. 1897, стр. 86 и след.
*(7) Вообще, в новейшей литературе, посвященной вопросам общей теории права, момент принуждения в праве начинает все чаще и чаще считаться несущественным для понятия права. Господствовавший до сравнительно недавнего времени взгляд считал принуждение необходимым моментом нрава, главным признаком отличия права от нравственности и некоторых других порядков норм, преследующих целя, аналогичные с правом. Против этого-то взгляда, за который, между прочим, высказывался я знаменитый Р.Иеринг, возникла оппозиция со стороны ряда более новых юристов вроде Веккера, Бирлинга, Тоона, Иеллинека и др. Эта группа ученых не отрицает только того момента психического принуждения, который, несомненно, заключается в норме права и направлен к тому, чтобы сделать предписываемое правом одним из мотивов деятельности, но не считает особенностью права присутствие в нем в качестве необходимого момента определенных, наперед известных последствий, которые могут осуществляться в принудительной форме. Защитники этого учения указывают на то, что введение момента принуждения в понятие права постулирует, что правом является только то, что может быть вынуждено, но в признании этого содержится отчетливо выраженная логическая несообразность, известная под именем petitio principii, подставляющая вместо одного неизвестного другое, столь же недоказанное предположение. Но мало этого. Кроме некоторых других соображений, выставленных, наприм., Бирлингом, и в которые мы не можем здесь входить, против допустимости связывания права с принуждением указывалось еще на то, что, как в истории, так и в современном праве, мы встречаемся с такими юридическими нормами, которые играют несомненную роль в регулировании течения общественной жизни, но продолжают функционировать и осуществляться без участия момента принуждения. Таковы, наприм., нормы международного права, нормы, регулирующие монетное обращение, почтовые сношения, правила ведения войны. Таковы, далее, некоторые права, поставленные под защиту конституции, но без предоставления возможности их при принудительного осуществления, нормы, обязывающие в монархических государствах главу верховной власти и проч. Вместе с тем становится ясным, что момент принуждения в праве приходится видеть только в его способности служить в качестве мотива деятельности, на что указывал уже, между прочим, Тоон. Ср. по этому вопросу проф. Ю. Гамбаров. Право в его основных моментах, в Сборнике общих юридических знаний. Вып. I. СПб., 1899.
*(8) Со смелой попыткой выбросить из понятия права, вместе с некоторыми другими признаками этого понятия, считавшимися еще до недавнего времени обязательными и существенными, наприм., момент регулирования юридических норм со стороны государства или, по крайней мере, признание обязательности нормы со стороны государства, с попыткой вычеркнуть из права момент принуждения, момент защиты интересов, мы встречаемся в одной из новейших работ проф. Петражицкого. Отвергая, между прочим, и все те воззрения на сущность права, "которые исходят из практических результатов существования юридических норм". Очерки философии права. Вып. I. СПб., 1900, и констатировав на следующей странице, что "необходимо должны существовать и такие нормы, как права, так и нравственности, которые бесполезны или прямо вредны для общественной жизни", проф. Петражицкий обвиняет большинство тех конструкций и определений права, которые давались до сих пор в petitio principii в том, что они подставляют вместо одного ах другой ах и подставляют вместо понятия права в той или другой форме право же. Намечая в общих чертах свою собственную психологическую теорию права, проф. Петражицкий, по-видимому, сам того не замечая, впадает, не говоря уже о других сторонах его учения, в ту же ошибку. На вопрос о том, что такое право, он дает ответ, что оно сводится к сознанию права. Но вряд ли этим достигается приближение к разрешению поставленной им себе проблемы. Ср. И.Л.Петражицкий. Очерки философии права, стр. 12 и след.
*(9) Г.Е.Колоколов. О соучастии в преступлении. Москва. 1881. с. I, II.
*(10) М.Троицкий. Учебник логики с подробными указаниями на теорию и современное состояние этой науки в России и других странах. Кн. 3. Москва. 1888, стр. 19.
*(11) Ср. некоторые подробности поэтому вопросу Д.Г.Льюис. Огюст Конт и положительная философия, стр. 238 и след.
*(12) Дж.Ст.Милль. Система логики. Пер. Резенера. т. II, изд. II. СПб., 1878, стр. 395.
*(13) Дж.Ст.Милль. Система логики. Пер. Резенера. Т. II, изд. II. СПб., 1878, стр. 400.
*(14) Еще и в наши дни некоторые высказывают, - однако сомнение, чтобы психологии удалось когда-нибудь открыть законы явлений, входящих в ее область. "Для психологии, пишет Г.Зиммель, немыслимы законы в естественнонаучном смысле: вследствие сложности ее явлений, никоим образом не может быть наблюдаемо в душе изолированное действие элементарной силы; каждая сила сопровождается такой массой спутников, что никогда невозможно с уверенностью установить, что следует считать причиной данного последствия, или же последствием данной причины"... Но, несмотря на это, Зиммель не отрицает того, что психология может устанавливать некоторую связь между явлениями, к этой области знания относящимися. Г. Зиммель. Социальная дифференциация. Социологические и психологические исследования. Пер. с немец. Киев. 1898, стр. 14 и, след.