ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7486
Скачиваний: 2
В этом возражении нужно отличить существенное и действительно убедительное от переживаний, авторитетного еще в глазах некоторых юристов, римского права со своим требованием воли, во что бы то ни стало. Вполне понятно, что поле для уголовно-правовой реакции открывается только тогда, когда налицо имеется волевое действие данного субъекта, которому оно может быть вменено. Без проявления воли нет сферы приложения для уголовно-правовой деятельности. Эта последняя приобретает почву только там, где имеется внешнее объективное отношение наших представлений к каким-нибудь объектам. Причина этого в том, что право вообще и в частности-право уголовное имеет дело с объективным миром, с совместной жизнью людей, а не с единичным изолированным человеком и с его построениями. При этих обстоятельствах вполне понятно, почему в праве уголовном такую существенную роль играет воля. Только в ее проявлениях сказывается отношение человека к внешнему миру. Итак, для того, чтобы могла возникнуть речь о вменении кому-нибудь какого-нибудь действия, это последнее должно быть, прежде всего, реализованным в состоянии вменяемости и быть действием волевым, произвольным.
Но было бы для задач, поставляемых себе уголовным вменением, в высшей степени нецелесообразно, если бы требовать полного соответствия между инкриминируемым действием агента и теми целями этого последнего, которые он имеет в виду, как конечный результат, к достижению чего, другими словами, он стремится, чего он хочет. Если бы требовать в каждом отдельном случае такого действия, которое является прямым и непосредственным результатом решимости действовать известным образом, то, за очень небольшим числом исключений, ни один преступный результат, ни одно преступное последствие не оказалось бы удовлетворяющим требованиям умышленности. Очень часто, даже не смотря на правонарушительный результат, мы имели бы дело с совершенно не интересующими уголовное право психическими феноменами, лишенными всякой окраски противозаконности. Таковы, напр., общие и, в сущности, дозволенные цели обогатиться, пожить весело, которые лежат в основании того или другого преступления. Но если это обстоятельство не удерживает нас от того, чтобы допускать уголовное вменение в этих комбинациях, то не безусловно постулируют уголовную реакцию те комбинации, когда представления о целях того или другого действия носят оттенок противозаконности. Если эти представления и приводят к преступным последствиям, то мы собственно вменяет деятелю не все представления, обусловившие действие, но только те, которые повели к нему ближайшим, самым непосредственным образом. Мы исходим из того, что правонарушительный результат был вызван другими, более конкретного характера, представлениями, которым не нужно было более психических, так сказать, этапов, чтобы воплотиться в действия. Только эти представления и эти действия имеют для нас, главным образом, интерес, только они и выступают волевым элементом в деле уголовного вменения. Если А, находясь в вагоне железной дороги и видя торчащий из кармана В бумажник, решается овладеть последним, протягивает руку и похищает его, то мы имеем в этом примере дело с таким действием, осуществление которого является, как говорят в общежитии, проявлением воли лица. Но такие простые, т. сказ., односложные действия очень редки и ими единственно нельзя ограничивать области умышленных действий. То, что мы называем обыкновенно умыслом, напр., при убийстве есть в сущности сознавание целого ряда действий, при помощи которых может быть достигнуто умерщвление. Такой ряд действий мы будем иметь налицо уже в той комбинации, когда тот же А убивает В в предыдущем примере при помощи огнестрельного оружия и после предварительного совершения в этих видах целого ряда манипуляций. В этой комбинации цепь отдельных, связанных друг с другом в порядке постепенного преемства, представлений находит в заключение свое завершение в каком-нибудь конечном представлении, которое и приводит к "преднамеренному", как говорят, или представляемому результату. Если мы предположим, что А в избранном нами примере предварительно изучал местность, привычки В и пр. то все это служит, несомненно, реализацией общего намерения убить В. Но вряд ли целесообразно отрицать, что эти отдельные действия суть, в сущности, результат как бы отдельных "воль". И если эти отдельные психические состояния и заслуживают еще названия воль, в смысле того, что они дают толчок к известным действиям, производя или задерживая известные, чисто физические последствия, то было бы несообразно с правилами точной терминологии называть одним и тем же именем разнородные объекты и прилагать термин "воля", "решимость" к представлениям, порождающим эти отдельные "воли". К подробному обоснованию этого взгляда мы будем иметь случай вернуться еще несколько ниже. Пока же заметим, что такое конструирование момента воли особенно имеет цену для комбинаций dolus eventualis, где, с точки зрения господствующей конструкции явлений воли наличность воли, в смысле хотения наступившего результата, не может быть, в сущности, констатирована.
С частными случаем выделения момента воли из умысла и перенесением ее на хотение каждого отдельного действия, из которых, в общей сложности, комбинируется та цепь представлений, которую мы объединим под общим именем умысла-dolus, мы имеем дело в теории умысла, даваемой Листом, - в теории, о которой мы уже упоминали выше. В построении проф. Листа умысел слагается из представления о возможности наступления результата-из элемента, принимаемого и сторонниками волевой теории, и, кроме того, из элемента воли, из хотения. Но под волей проф. Лист разумеет только тот психический акт, при помощи которого двигательные нервы непосредственно приводятся в действие. Он считает для субъекта, действующего cum dolo, психологически возможным хотеть только внешнего движения, ведущего к представляемому им себе последствию, и психологически невозможным хотеть этого движения, с включением всего противозаконного результата, как думают сторонники волевой теории. Умысел, направленный на убийство, слагается, таким образом, согласно взгляду, защищаемому проф. Листом, из представления возможности наступления смерти намеченного субъекта, из представления, далее, о причинной связи предпринимаемого действия с представляемым результатом и из хотения того действия, которое к этому представляемому результату ведет*(80). С точки же зрения защитников волевой теории, умышленный убийца хочет не только внешнего действия, ведущего к смерти жертвы, но хотение его направлено на все данное преступное деяние. Разница между этими двумя воззрениями, листовским и господствующим, сводится, таким образом, к различному решению проблемы чисто психологической. Разница зависит единственно от диаметрально-противоположных ответов, даваемых Листом и господствующей доктриной, на вопрос о том, направляется ли воля на весь результат, или она способна направляться исключительно на внешнее действие, ведущее к результату, а последний может быть только объектом представления. Проф. Лист считает психологически возможным только последнее направление воли и потому те комбинации, в которых, согласно обычному словоупотреблению, говорят о хотении всего результата, он конструирует исключительно, как представление или (что то же) предвидение результата, в качестве побудительного мотива действия. Этот случай является, таким образом, подведенным под общую формулу Vorstellungstheorie только потому, что защитник ее проф. Лист, как мы это уже неоднократно повторяли, ограничивает волевые явления исключительно теми психическими актами, в силу которых приводятся в действие двигательные нервы, и считает психологически невозможным хотеть всего- результата. Вся разница между волевой теорией и Vorstellungstheorie в построении проф. Листа сводится, следовательно, главным образом, к спору о границах сознания и воли, как психологических элементов, к различным ответам на вопрос о том, где кончается область сознания и начинается сфера воли.
Сторонники волевой теории умысла, без сомнения, несколько чрезмерно расширили пределы воли насчет явлений сознания.
Но новейшая психология, обнаруживает в отношении объяснения волевых явлений, после временного в сторону мнения криминалистов, тенденцию как раз противоположную. Она исходит, прежде всего, из того, что всякое сознание связано с двигательными процессами, и формулирует закон, по которому всякое представление движения вызывает в известной степени, соответствующее движение, которое всего резче проявляется в тех случаях, когда его не задерживает никакое другое представление, находящееся одновременно с первым в сфере нашего сознания*(81). Современные психологи принимают, что процесс сознания, по самой природе своей, при достаточной степени интенсивности, импульсивен, что движение не есть некоторый особый динамический элемент, который должен быть прибавлен к, возникшему в нашем сознании, ощущению или мысли, и что, наконец, самое волнение уже имеется всегда налицо там, где есть известное устойчивое состояние сознания в виде моторной идеи, достаточно интенсивной для произведения внешнего движения.
Сфера воли в современной психологии, таким образом, сильно суживается и, притом, насчет области сознания. На долю волевых феноменов выпадают только внешние проявления приведения в действие двигательных нервов. Мы не сильно ошибемся, если скажем, что явления волн разлагаются в новейшей психологии почти без остатка на явления сознания. Трудно, конечно, сказать, правилен ли путь, на который вступила в наши дни экспериментальная психология; но, несомненно, то, что на Vorstellungstheorie Листа следует смотреть, как на уступку новым течениям в области науки. о духе*(82).
Из предыдущего следует, во 1-х, что самый факт, принятия Vorstellungstheorie с известными оговорами относительно границ феноменов сознания и воли далеко не означает еще, отречения. от тех составных и, так сказать, имманентных элементов умысла, которые являются нераздельными с его сущностью. Во 2-х, это обстоятельство позволяет нам примирять Willenstheorie и Vorstellungstheorie,сближать те доктрины, которые, по господствующему взгляду, друг другу противоположны и друг друга исключают, В 3-их, своеобразное конструирование явлений воли, позволяющее нам не исключать из умысла элемента хотения и оставаться в то же время, на почве Vorstellungstheorie, не должно быть истолковано, в том смысле, что изменение взгляда на природу волевых феноменов остается уже без всякого заметного влияния на учение об умысле. Переменная величина, введенная в качестве множителя, делает переменным и все произведение, и мы должны признать, что, защищаемая нами, психологическая доктрина постулирует в области dolus'a некоторые модификации, главным образом, в применении к комбинациям, известным под именем "преступного безразличия". Наконец, в 4-х, мы считаем целесообразным настаивать на выделении элемента воли в смысле реализации отдельных действий из конструкции умысла; та же наличность произвольных действий не является признаком, характеризующим один только умысел, как одну из возможных форм виновности.
Наши замечания на оба оттенка взглядов по вопросу о составных элементах уголовно-правового умысла определяют с необходимостью наши выводы по этому предмету. С нашей точки зрения, для признания наличности умысла у, того или другого, субъекта достаточно ограничиться констатированием предвидения этим субъектом наказуемого деяния, осуществляемого и невоспрепятствуемого им при помощи реализации воли. Умысел, конструированный таким образом, обнимает собой два элемента: представление и направление воли.
Элемент представления слагается в нем: 1) из представления себе виновным произвольного движения, ведущего к противозаконному деянию, и 2) из представления самого наказуемого деяния, поскольку это представление необходимо для понятия преступления. При, так называемых, преступных содеяниях требуется, кроме того, еще 3) представление о том, что данное, наступившее деяние стоит в причинной связи с данным произвольным действием виновного, а при преступных упущениях-4) представление о том, что, при предпринятии упущенного действия, представлявшееся упущение не состоялось бы.
Кроме момента представления, в умысел входит еще элемент направления воли. Для наличности психического настроения, именуемого dolus, необходима еще воля или активное проявление сознания, выраженное в форме физического, телесного движения, ведущего к реализации противозаконного деяния, или в форме задержки такого движения.
Умысел, в рассмотренном выше смысле, может иметь место не только в тех комбинациях, где предвидение преступного деяния является обстоятельством, непосредственно вызывающим действие виновного, где предвидение выступает в качестве такого представления, которое дает толчок физическому движению виновного*(83), но и в тех комбинациях, где предвидение не является обстоятельством, непосредственно вызывающим действие*(84). Если владелец дома поджигает, принадлежащее ему, жилое помещение с тем, чтобы погубить, ненавистного ему, квартиранта, то он, без всякого сомнения, становится виновным в умышленном убийстве этого последнего. Но владелец дома будет виновен в умышленном лишении жизни своего квартиранта и в том случае, если он поджигает дом с единственной целью получить за сгоревшее имущество страховую премию. Но при этом, само собой разумеется, точно должен быть доказан тот факт, что владелец дома сознавал возможность погибели своего жильца.
В тех комбинациях, где предвидение некоторых последствий не является обстоятельством непосредственно вызывающим действие виновного, возможны два оттенка. Во-первых, тот случай, когда виновный считает преступное последствие, или, точнее, преступное деяние необходимым последствием своей деятельности, и, во-вторых, тот случай, когда он считает его только последствием возможным в большей или меньшей, степени. Оттенков этих, однако, строго различать, в сущности, не следует, так как человек никогда не может с полной несомненностью рассчитывать на необходимость наступления последствия. Наступление это в громадном большинстве случаев зависит столько же от деятельности виновного, сколько от целого рода других условий, благоприятствующих или противодействующих. Но еще в меньшей степени целесообразно различать отдельные оттенки комбинаций по вероятности, по возможности известного результата. Здесь мы лишены масштаба качественного и нам остается только критерий отличия количественного, - критерий весьма шаткий, если принять во внимание, что с его помощью может быть установлено столько же видов представления возможности наступления правонарушительного результата, сколько может быть отдельных случаев такого представления.
Ограничивая, таким образом, область dolus'a, мы расширяем ее, вопреки. господствующему мнению, случаями, известными в доктрине 1 под именем luxuria, Geilheit, случаями, так называемой, неосторожности сознаваемой, имеющей место в тех комбинациях, когда деятель сознавал возможность правонарушительного результата, но рассчитывал его избежать, легкомысленно надеясь, напр., на свое искусство и ловкость, знания или даже известные внешние условия. Если мы поступаем, таким образом, и относим всю область сознаваемой вины к умыслу, то делаем это преимущественно по тому соображению, что в пределах вины сознаваемой нет прочных точек опоры для различения ее отдельных видов, если не считать такими пунктами понятия хотения, допущения и проч., которые, согласно сказанному нами выше, не выдерживают критики. С нашей точки зрения в области, начинающейся высшей степенью сознаваемой вины и кончающейся низшей нет и не может быть скачков. Различение отдельных видов виновности в этих границах будет всегда, более или менее, произвольным различением, которому нельзя придавать принципиального значения, и которое не может дать устойчивого руководства*(85). Если мы станем классифицировать людей по какому-нибудь признаку, станем делить их, например, на богатых, бедных и людей со средним состоянием, то собственно ничто не препятствует вставить между двумя крайними группами еще людей более или менее богатых и более или менее бедных, и так до бесконечности. То же может случиться, если мы постараемся в пределах вины сознаваемой строить отдельные ее виды, различающиеся между собой только в отношении количественном.
Мы проследили, как дифференцировалась главная форма виновности - умысел, и как может быть конструирована и ограничена область сюда относящихся комбинаций. Как известно, господствующая среди криминалистов классического направления доктрина, а равно и действующие законодательства связывают с этой формой виновности большую наказуемость.
История уголовного права свидетельствует нам, однако, что, кроме умысла, дифференцировалась и постепенно сложилась еще одна, менее наказуемая, по господствующему мнению, форма виновности, чем умысел, форма, известная под именем неосторожности - culpa. Исследование эволюции и существенных черт этой второй формы виновности составит предмет нашего дальнейшего изложения, к которому мы, ближайшим образом, и переходим.
Общим комплексом, из которого дифференцировалась форма вины неосторожной в том виде, как она понимается доктриной и законодательствами народов новейших, является совокупность случаев, относимых в известный момент истории уголовного права к понятию dolus indirectus. Мы уже видели выше, что, в свою очередь, конструкция dolus indirectus была вызвана к жизни отождествлением вины умышленной с сознаваемой с сознаванием и презумированием умысла при наличности известных орудий, при помощи которых то или другое правонарушение было реализовано. Но если именно из комбинаций dolus indirectus дифференцируется форма вины неосторожной, то интересно проследить предварительно, каков тот ближайший повод, который вызывает создание новой формы вины неосторожной.