ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7506
Скачиваний: 2
Мы заметили уже выше, что господствующая доктрина склонна конструировать все виды виновности, как виновность волевую, как Willenschuld. Мы высказали, кроме того, может быть слишком смелое, предположение, что понятие воли конструируется криминалистами этого направления в обыкновенном житейском смысле. Вместе с тем, мы должны были придти к заключению, что, с нашей точка зрения, применение уголовной реакции против проявления, так назыв. negative Willenscbuld, как она понимается господствующей школой, представляется, в сущности, наказанием за отсутствие воли. Мало того. Представители господствующей доктрины не заботятся, вообще, о конструировании такого цельного, широкого понятия волн, которое одинаково годилось бы и для умысла с его главными оттенками, и для вины неосторожной. Если за такую конструкцию считать понимание воли в смысле общежитейском, то этим не дается, как мы видели, построения, годного для уголовного права. Изменения, которые вносятся представителями господствующей доктрины в видах приспособления общежитейского понимания воли для целей уголовного права, страдают тем, что не вполне согласованы с исходным пунктом о воле, как стремлении. Если же считать приспособление общежитейского взгляда на волю за совершенно особенную конструкцию воли, то в ней довольно отчетливо просвечивает отсутствие объединяющего принципа. При констатировании воли в случаях хотения, допущения и negativo Willenschuld остается невыясненным вопрос о том, в каком смысле идет речь о воле.
Но если мы должны были ответить отрицательно на вопрос о том, что есть комбинации неосторожности, мы имеем дело с феноменом волевым в обыденном значении этого слова, то, естественно, возникает вопрос, можем ли мы вообще говорить о неосторожности, как форме субъективной виновности? Не имеем ли мы в данной комбинации дело с случаями объективного вменения в виду того, что агенту вменяется действие, последствий которого он, так или иначе, не сознает?
Нам кажется, что для решения этого вопроса надо принять в соображение следующее. Случаи неосторожного совершения, как мы видели уже выше, мы имеем в тех комбинациях, когда правонарушение, по выражению немецких криминалистов, было "voraussehbar", т. е. тогда, когда оно могло быть предвидено данным лицом.
Правда, раз лицо не предвидело в данном конкретном случае правонарушения, то оно и не могло его предвидеть. Это очевидно. Но, говоря "могло", мы употребляет здесь это выражение исключительно в смысле такой субъективной способности предвидеть, о которой можно заключить с известной степенью вероятности из ряда предшествовавших опытов. Стрелочник, ежедневно переставляющий в известное время стрелку, барьерный сторож, опускающий ежедневно ко времени прохода поезда шлагбаум на переезде, и однако же не исполнившие всего этого в один прекрасный день по забывчивости или рассеянности являются действующими неосторожно. Об этих лицах можно с полным правом сказать, что они могли предвидеть последовавшее правонарушение.
В той комбинации, когда действующий не сознавал возможности наступления правонарушения, но мог, по субъективным свойствам своим, предвидеть, если бы оставался, так сказать, верным самому себе, мы имеем психический феномен, смысл которого станет несколько яснее, как нам кажется, после освещения его следующими психологическими данными.
В области материала, из которого слагается наша психика, должно различать два элемента: материал актуализированный и латентный. Первая категория обнимает собой все то, что данное лицо себе в данный момент действительно представляет, что оно чувствует и желает, если позволено прибегнуть к языку обыденной жизни. Этой частью нашего сознания далеко, однако, не исчерпывается содержание всей нашей психической жизни. Полная картина этой последней получится только тогда, когда мы упомянем и о том, что как бы подготовляет акты, освещенные нашим сознанием. Психологи всех времен и в том числе представители современной экспериментальной психологии не игнорируют этого последнего материала при объяснении всех сколько-нибудь сложных психических феноменов. Если кто-либо знает несколько языков, но говорит в каждый данный момент только на одном из них, то это не значит, что из душевной жизни этого лица вычеркнуто знание всех остальных языков. При известных условиях, при достаточном поводе, знание это, несомненно, раз оно существует, станет проявляться и в состоянии актуализации. Не подлежит никакому сомнению, думается нам, что то, что мы окрещиваем на языке обыденной жизни именем наших познаний, нашего умственного багажа, является и в прямом смысле существующим, - что имеется известный способ, которым наши "умственные" сокровища сохраняются в нашей психике. Было бы попыткой чисто метафизической стараться ответить на вопрос о том, в какой форме сохраняется наше знание: имеем ли мы дело со следами определенных впечатлений, отлагающихся на нашей нервной системе материальным образом, или все сводится к идеальному чисто-духовному зарегистрированию результатов наших опытов, - к акту, о котором мы, конечно, не можем иметь никакого понятия. Наш весьма низкий уровень знаний в области этих сокровенных процессов объясняется отчасти тем, что первым условием правильного вывода из наблюдения является раздельность субъекта наблюдающего и объекта-предмета наблюдения. Это элементарное требование между тем является неосуществимым в области науки о духе. Но если мы убеждены, что нам, по той или другой причине, никогда, по всей вероятности, не будет дано проникнуть в суть этой загадки, то мы также, несомненно, должны быть убеждены в том, что без сохранения в глубинах нашего духа следов наших прошедших ощущений и представлений, хотя бы в потенциальной форме, был бы совершенно немыслим не только прогресс нашей умственной жизни, но немыслимы ни ассоциация идей, а вместе с ней и акты припоминания, ни действие нашего воображения в смысле возможности представлять себе наш прошедший опыт; не было бы мыслимо, наконец, само наше мышление, которое предполагает, по самому существу своему, анализ, предполагает выборку из целого ряда такого, что в данный момент является не актуализированным, не непосредственно данным, но готовым стать таким. С точки зрения допущения латентного элемента психической жизни нашей прекрасно объясняются и притом единственно допустимым, по нашему мнению, способом случаи, так называемого, раздвоения личности. В этих комбинациях мы имеем дело с интересным явлением глубокой латентности психического материала под влиянием болезненного состояния и освещения сознанием только того ограниченного агломерата, который дает, тем не менее, субъекту сознание целой личности. В свою очередь, с наступлением известных условий, этот последний психический материал отступает за порог сознания и перед светом актуализации и нормальной латентности выступают другие массы психического материала, массы, которые скоро отождествляются с понятием личности и совершенно отодвигают собой на задний план то, что еще недавно совершенно отождествлялись в сознании этого же субъекта со всей его личностью. Но материал, бывший в состоянии актуализации и нормальной латентности и ставший вновь глубоко латентным до степени непризнания его личностью, ей принадлежащим, не исчез, несомненно, окончательно; он только модифицировался с тем, чтобы, при известных благоприятных условиях, вновь как бы оживиться.
После этой психологической справки, думается нам, покажется, может быть, не вполне безосновательным, когда мы выставим предположение, что в тех случаях, когда говорят о возможности предвидения, - о том, что данное лицо могло предвидеть известные последствия, имеют в сущности дело с таким случаем, когда латентный материал сознания данного субъекта делает для него вообще возможным предвидение.
Когда говорят, что лицо могло предвидеть наступление результата, то не хотят ли этим сказать, что лицо, благодаря своему прошедшему, имело такой достаточный опыт в известном направлении, что, по-видимому, должно бы было определяться им к действию и в тон комбинации, где оно, однако, этого не сделало. Такое не использование материала прошедшего опыта далеко, конечно, явление не случайное. Оно указывает, между прочим, на то, что между статическим и динамическим моментом того психического материала, который находится в состоянии латентности*(98), существует некоторого рода пропасть. Оно указывает также на то, что сознавать in abstracto не всегда то же, что сознавать in concreto. В виду этого-то- соображения, рационально поставленная уголовная реакция против известных действий лица и должна быть направлена на то, чтобы сделать латентный материал более активным, способным к реализации, или, что то же, сделать познаваемое in abstracto способным к проявлению в каждом данном конкретном случае. Латентным может быть признан в каждой данной личности тот психический материал, который, по фактической, действительной проверке, а за невозможностью этой последней но общей субъективной мерке данного лица, находился в его распоряжении, был ему доступен. Область этого материала составит вообще тот круг идей, которым располагал дeйствовавший, составят его технические познания, - степень опытности в применении этих последних на практике и пр. Латентность психического материала обусловливается вообще вполне, думается нам, фактом или фактами предшествующей его актуализации, а верным, неизменным спутником и признаком присутствия известного латентного материала является наличность созрения необходимости in abstracto известных последствий, при известных условиях. Констатирование, что сознание того или другого результата необходимо имеется налицо in abstracto при всевозможных обстоятельствах у данного субъекта, может быть допущено, конечно, только после внимательного изучения особенностей соответственного субъекта; только на почве внимательного исследования личности виновника неосторожного деяния должен быть решен вопрос, "могло ли" данное лицо предвидеть известный результат, может ли быть допущено существование у такого лица при всевозможных обстоятельствах, сознание наступления известных последствий in abstracto. Опытный машинист, который по неосторожности не открывает клапана и этим вызывает взрыв парового котла, по целому ряду опытов знает in abstracto o последствиях своего деяния, хотя эти познания его могут оставаться не примененными под влиянием каких-либо побочных обстоятельств и быть, таким образом, как бы временно устраненными из числа элементов, руководящих его действиями. В сущности же, о таком устранении не может быть и речи потому, что всякое неизменно предшествующее в душевной сфере является психическим условием результата. То же, что в мире психическом нет бесследного исчезновения того, что сознавалось реальным, мы уже говорили. Итак, о машинисте в приведенном нами примере с полным правом можно принять, что он предвидел взрыв in abstracto и, следовательно, мог предвидеть взрыв in concreto. Является, однако, еще большим вопросом, должен ли быть признан "могущим" предвидеть взрыв случайный спутник упомянутого машиниста, который, находясь вместе. с ним у клапана паровой машины, не повернул рычага, чтобы помешать взрыву. Для нашей цели является второстепенным самый вопрос о том, может ли, вообще, такое лицо быть обвиненным в неосторожности или нет, но мы хотим этим примером подчеркнуть то обстоятельство, что возможность предвидеть известные обстоятельства изменяется в зависимости от тех или других специфических особенностей лица. -По отношению к лицам, которые могли предвидеть правонарушение, но при конкретных обстоятельствах его не предвидели, по отношению к лицам, повторяем, которые только потенциально могли предвидеть наступление известных последствий, должна быть констатирована субъективная связь с наступившим правонарушением. Относительно таких лиц в этих комбинациях еще уместно вести речь о субъективной ответственности, о субъективном отношении к наступившему результату и об его субъективном вменении.
Здесь, в противоположность случаю (casus) в техническом смысле, мы имеем дело с такими комбинациями, которые не должны быть подведены под область ненаказуемых; к этой последней, между тем, должны быть причислены, без всякого сомнения, случаи casus'a, другими словами, те комбинации, в которых лицо не только не предвидело, но и не могло предвидеть известных последствий.
В чем же причина того, что область казуального должна быть исключена из области уголовно-вменимого? Ответ на этот вопрос заключается, с нашей точки зрения, в следующем. Наказание в качестве реакции против правонарушения есть и должно быть, прежде всего, реакцией целесообразной. Удовлетворять, однако, этому последнему требованию наказание может только в том случае, когда оно будет делать агента правонарушения лучше приспособленным впредь для целей общежития. Только в этих границах наказание является разумным и оправдывается с точки зрения, становящейся в последнее время господствующей в литературе уголовного права. Социальное исправление преступника-кардинальная цель наказания, но нет основания сомневаться, что вместе с тем, как она достигается, другие цели, второстепенные или столь же важные, даются сами собой. Говоря это, мы разумеем цели всеобщего предупреждения, так называемую, генеральную превенцию и цель удовлетворения чувства мести пострадавшего. Но раз доминирующей целью наказания является социальное исправление преступника, и цель эта, притом, вполне совместима с достижением других полезных целей, к которым рационально стремится при помощи наказания, то в тех комбинациях, в которых действующий мог предвидеть последствий своего поведения, вряд ли целесообразно подвергать его каре. И на самом деле, такое лицо не может быть признано юридическим виновником или, что то же, объектом уголовного воздействия по тому простому основанию, что такое лицо не нуждается в социальном исправлении. При помощи наказания нечему научать такого человека. Идеальной целью наказания является достижение эффекта, чтобы лицо, впавшее в преступление, воздерживалось в будущем оттого, что, по существующему опыту, опасно для общества, от того, другими словами, что может предвидеть нормальный, средний, так сказать, ревнитель безопасности общежития. Но из этих границ не выходит и лицо, действующее in casu, лицо, не предвидящее правонарушительного результата и не могущее его предвидеть, несмотря на то, что оно проявило нормальную степень внимания*(99).
Легко, однако, видеть, что скала, отделяющая неосторожность в том объеме, как мы ее очертили, от области казуального, не может быть неподвижной; понятие того, что может и не может быть предвидимо действующим, как нормальным членом общества, больше, чем что бы то ни было, подходит под афоризм древнего мудреца: panta rei. Линия, отделяющая неосторожность, в смысле категории уголовно-правовой, от области случайного, не менее непостоянна, чем область того, что подходит под понятие случая вообще. Ведь, строго говоря, случая, как такового, не существует в смысле объективном. Все, что совершается в мире реальном, совершается по определенным законам, и известные последствия являются случайными только в смысле субъективном, т. е. в отношении к тому или другому субъекту в зависимости от рода его мышления и вообще границ его познания*(99*). Все то, что происходит в познаваемом нами мире, является случайным, поскольку мы не в силах познать все причины и оценить их сравнительное значение для данной конкретной комбинации. Область случайного, по своей обширности, обратно пропорциональна области наших познаний. Чем последние глубже и разностороннее, тем меньше область случайного. В каждой конкретной комбинации случайным для, того или другого, лица является то, что он не мог ни в каком случае предвидеть в то время, когда наступление известных последствий могло быть еще предотвращено, - не мог предвидеть, если бы он и пустил в ход все то внимание, на которое он способен. Но, будучи случайными, последствия в приведенном примере не будут, однако, случайными в том смысле, как это понимается в сфере уголовного права. В этом последнем имеет место группировка, под видом случайных, таких действий и последствий, которые случайны не по отношению к сознанию данного конкретного лица, но к сознанию среднего человека, того человека, который желателен, как член общества. Категория деяний случайных в смысле уголовном есть как бы объективирование известного, соответствующего данному уровню знаний, ряда последствий, как случайных, и в этом качестве предполагает собой вместе с постоянством и элемент перемены, поскольку может изменяться содержание случайного в смысле невозможности предвидеть некоторые последствия. Понятие случайного в области уголовно-правовой, является однако, постольку отличным от случайного в общем логическом смысле, поскольку для права уголовного релевантны только известные последствия*(100).
Мы отграничили dolus от culpa и осветили несколько их психологическую подкладку. Нам остается еще, ближайшим образом, ответить на вопрос о роли момента воли в конструкции неосторожности. Относительно умысла-dolus это нами уже отчасти было сделано выше.
Требование наличности воли при всякой форме виновности, - требование, с которым мы встречаемся в законодательствах и особенно доктрине народов новейших, - наследие римского права и его позднейших комментаторов. С точки зрения римского права, воля была необходимым предположением виновности. Римское праве понимало при этом под волей то, что под ней разумеют и в современной обыденной жизни; оно видело в воле стремление души, то стремление, которое, по меткому слову Лотце, не может быть описано, но может быть только пережито. Воля в этом смысле не всегда имелась, однако, налицо н в единственной форме виновности, которую знало римское право, - в dolus'е. Мы увидим впоследствии, как требование момента воли вносило смуту в римские представления о dolus't и как римскому праву приходилось допускать фактически, в виде исключения, и случаи вменения помимо dolus'a. Но если неудобства такого конструирования воли косвенно сознавались уже римскими юристами, то тем менее, конечно, может быть речь о наличности воли в смысле стремления к произведению правонарушения в случаях, подводимых нами под culpa.
И на самом деле, о какой воле в обыденном смысле этого понятия можно толковать в тех комбинациях, когда лицо не сознает возможности наступления известного результата своей деятельности? Тем не менее, требование необходимости проявления воли для применения уголовной ответственности выступает, с нашей точки зрения, постулатом существенным. Исключать момент воли значило бы утверждать, что для наличности уголовной ответственности не нужно действий, что можно ограничиться одним констатированием известного психического настроения. Высказываясь несколько выше по этому предмету, мы уже имели случай заметить, что уголовное право, по самому объекту своему, предполагает наличность известных внешних действий. Уголовное право только в таком случае вменяет в вину бездействие, когда в нем проявилось конкретное нарушение обязанности действовать и последовал в зависимости от этого известный внешний, вполне ощутимый, результат бездействия. Но если это так, то в ряду тех условий, которые ставит для вменения уголовное право, необходимо и проявление воли. Нам кажется, что единственным выходом из последнего положения, с одной стороны, постулирующего волю, а с другой-недопускающего ее в обыденном значении, является необходимость такого конструирования воли, при котором наличность ее могла бы быть констатирована и в тех комбинациях, в которых должно быть зарегистрировано ее отсутствие в обыденном смысле, - в качестве стремления к произведению результата. Нам думается, при этом, что такое конструирование воли не представляется невозможным и вполне соответствует, вдобавок, тем взглядам на природу этого феномена, которые все более и более укореняются в психологической литературе. С такой конструкцией воли, которая соответствует, с одной стороны, хорошо обоснованным выводам психологии и природы этого психического феномена, а с другой - устраняет некоторые трудности в разрешении той проблемы, которая занимает уже так долго умы криминалистов, мы ознакомимся в своем месте нашего исследования. Здесь же, в дополнение к сказанному нами по вопросу о воле, по поводу обоснования волевого элемента умысла, заметим только следующее.