ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7520
Скачиваний: 2
Поводом для появления неосторожности-culpa, в качестве новой самостоятельной формы виновности, выступает, прежде всего, тот же ряд потребностей, которые вызывают применение в уголовной практике начала versanti in re illicita imputantur omnia quae sequuntur ex delicto; неосторожность-culpa вызывается, таким образом тем же поводом, которым вызывается к жизни и самый dolus indirectus. Дело в том, что и после создания этого последнего, и после этого нового чисто искусственного расширения сферы умысла, понятие умысла-dolus оказывается все-таки недостаточно широким для того, чтобы обнять все те комбинации, в которых уместна уголовная реакция по соображениям, подсказываемым самой жизнью. В истории права европейских народов острота конфликта между господствующей конструкцией dolus и dolus indirectus, как единственными формами виновности, с одной стороны, и потребностями самой жизни во вменении и таких комбинаций, которые не подходят ни под dolus, ни под dolus indireetus, с другой стороны, достигает особо высокой степени, когда на арене истории появляются новые народы, появляется германская раса с системой чисто объективного вменения. Благодаря насущной потребности примирения взглядов римского права с правом народов, более молодых и стоящих еще на стадии вменения объективного, создается могучий рычаг для дальнейшей разработки dolus'a indirectus и выделения из него области вины неосторожной-области culpa.
И на самом деле. В то время, как римское право начало уже весьма рано придавать решающее значение в деле вменения правонарушения противозаконной злой воле, право древнегерманское продолжало стоять еще на точке зрения вменения объективного, на ступени Erfolghaftung,*(86) Но, несмотря на свое весьма раннее и высокое развитие, римское уголовное право, как это будет доказано нами в своем месте, не идет далее допущения возможности учинения уголовно-наказуемого правонарушения in dolo. Все, что не может быть подведено под эту единственную форму виновности, исключается из сферы уголовно-вменимого. Германское право, сталкиваясь с этим принципом вменения, германское право с своей системой Erfolghaftung, применяясь параллельно с правом римским, вносит в это последнее новую струю. Под влиянием германского права, может статься, мы замечаем и в римском праве некоторые черты dolus'a, напоминающие конструкцию dolus'a indirectus. Влияние особенностей вменения в древнегерманском уголовном праве сказывается, однако, неизмеримо отчетливее уже на той конструкции dolus'a indireclus, которая появляется в праве каноническом на почве заимствования положений Моисеева законодательства. Компромисс между сталкивающимися принципами уголовного вменения права римского и права новых народов был только палиативом, который не мог удовлетворить ни защитников римской точки зрения на уголовное вменение, ни органов, требовавших проведения в жизнь принципов объективного вменения. Выход из этого конфликта удается найти только позднейшим криминалистам. Только средневековые итальянские криминалисты*(87) останавливаются на таком решении вопроса, которое приводит в сущности к созданию новой формы виновности, к созданию нового вида уголовно-наказуемого субъективного отношения к наступлению правонарушительных последствий. Мы увидим впоследствии, как итальянские криминалисты, отбрасывая совершенно вменение случайного причинения, т. е. тех последствий деяния виновника, которых он не только не мог, но и не должен был предвидеть, начинают настаивать на уголовном вменении таких результатов, таких последствий, которые, хотя и не были по обстоятельствам данного случая предвидены, но должны были бы быть предвидены в интересах всего общества, как целого, если бы лицо действовало с должной осмотрительностью. Мало того. Криминалисты эти впервые начинают конструировать, сюда относящиеся, комбинации, как случаи самостоятельной формы виновности и притом формы менее наказуемой. Одновременно с этим, опираясь на авторитет римского права и стараясь поставить на вид что новая форма виновности согласна с духом постановлений этого права, итальянские ученые-практики стараются подчеркнуть волевую природу области culpa*(88) Волевой характер неосторожности в построении средневековых итальянских криминалистов доказывает лишний раз то, что эта новая форма вины создана в духе принципов римского права, - в полной аналогии с dolus'oм, с характеризующим его направлением воли. Требование волевой природы обеих форм виновности удержалось в доктрине и законодательствах до наших дней. Секрет успеха этого учения на первых порах его возникновения заключался в том, что конструкция эта сослужила действительную службу в деле обоснования необходимости расширения объема уголовно-правового вменения и в то же время находилась в согласии, правда только формальном, с тем правилом, играющего роль авторитета, римского права, что in maleficiis voluntas spectatur.
Так или иначе, но вообще обособление от dols'a indirectus'a такой новой формы субъективного отношения к результату, при которой, как мы сказали уже, правонарушение вменяется в вину не потому, что действующий сознавал или предвидел известные последствия предпринимаемого действия, но потому, что он должен был бы их предвидеть, если бы действовал с достаточной степенью обдуманности, является логическим последствием успехов юридического анализа. Если в понятии dolus indirectus укладываются случаи, когда виновный сознает возможность наступления известного правонарушительного результата, то понятие его, благодаря, переплетавшейся с этой формой dolus'a, системе презумпций, было достаточно широко для того, чтобы обнимать собой и такие комбинации, в которых деятель не имеет намерения произвести известный результат, но который по всей вероятности был предвиден нарушителем или, что почти то же, мог быть предвиден нарушителем.
Но, кроме этих соображений отвлеченного свойства, тому, что виновность стала рассматриваться под новой формой, в виде culpa, содействовало еще в значительной степени перенесение итальянскими криминалистами римского гражданско-правового понятия culpa в область права уголовного. Не маловажную роль в этом отношении сыграли постановления lex Aquilia. Такое предположение о перенесении гражданско-правового понятия culpa в область права уголовного подтверждается, с одной стороны, тем обстоятельством, что юристам того времени представлялось необходимым, исходя из постановлений их местного права и видов целесообразности, распространить уголовное вменение и на те комбинации, где не имел места dolus в смысле римского права, и, с другой стороны, предположение это, повторяем, подтверждается и следующим очень важным соображением. С XIII в. начинается вообще искусственное толкование постановлений римского права. Интерпретирующие его стараются открыть в этом последнем и то, что ему в сущности было чуждо*(89). Искусственность создания новой формы виновности путем толкования Corpus juris чувствуется, несомненно, и самыми итальянскими криминалистами, сказывается, между прочим, в том, что они считают возможным определять в наказание случаев culpa только poena extraordinaria. Так или иначе, итальянские криминалисты выдвинули на арену новую форму вины, вину неосторожную. Доктрина их осталась, при огромном влиянии их на ход развития права той эпохи, не без решающего влияния. Уже Каролина находит возможным опереться, как на нечто общепризнанное, на доктрину итальянских криминалистов о двух формах виновности в установлении понятия убийства неосторожного (ст. 146). В свою очередь, постановления Каролины являются почвой, на которой развивается деятельность, так называемого, общего права. Долгое еще, однако, время на неосторожность продолжают смотреть в позднейших германских законодательных памятниках, как на quasi-crimen. Наказания за неосторожность носят характер произвольный и не отличаются такой полной определенностью, как за dolus. Следы этого сказываются еще в Прусском законодательстве 1620 г. и Баварском 1813 г.
Мы проследили ход дифференциации понятия culpa в истории уголовного права и отметили вскользь ту роль, которую играло в этом процессе обособления право римское и древнегерманское. Мы не считали существенным для, исследуемой нами в данный момент, цели остановиться на всех перипетиях этого процесса и отметить, как изменялось само содержание понятия culpa, а вместе с тем и ее отношение к умыслу - dolus'y. Мы оставили, к тому, совершенно без рассмотрения еще один ряд явлений, которые вошли в общую массу тех комбинаций, из которых сложилась неосторожность в качестве самостоятельной формы виновности в новейших законодательствах и доктрине. Комплекс явлений этих складывался из тех нарушений специальных обязанностей, которые возлагаются на отдельные лица, - из тех действий, которые остаются, по забывчивости, невнимательности и проч., неисполненными и которые постулируют применение к этого рода лицам уголовной реакции для предупреждения возможности подобных нарушений в будущем. Случаи наказания такого рода упущений и, вообще, проступков, как мы увидим впоследствии, образуют собой, в частности, и в римском праве, незнающем еще вины неосторожной, как таковой, нечто в роде зерна, из которого со временем развивается culpa.
Указав на главнейшие течения в истории права новейших народов, - течения, выработавшие в конце концов современную конструкцию форм виновности, мы должны констатировать, что господствующая доктрина по вопросу о сущности culpa с замечательным постоянством, in expressis verbis или implicite, отмечала волевую природу, относящихся сюда, комбинаций со стороны формальной. Что же касается стороны материальной, то большинство криминалистов всегда подводило под понятие деяний кульпозных случаи недостаточно полного представления себе лицом виновным последствий, предпринимаемых им, действий с нарушением, притом, возможной вообще или обязательной для данного случая, предусмотрительности.
Круг комбинаций, подпадающих под понятие вины неосторожной, в соответствии с теми пределами, которые были очерчены нами в предыдущем изложении для деяний умышленных, должен быть ограничен теми случаями, когда действующий не сознает возможности наступления правонарушения, но последнее может быть им предвидимо. Принимая эту конструкцию, мы приближаемся в своем определении неосторожности к взгляду проф. Листа, настаивающего на том, что Fabrlassigkeit ist Nichtvoraussicht des voraussehbaren Erfolges.
Господствующая доктрина, как мы заметили выше, всегда признавала, in expressis verbis или implicite, волевой характер вины неосторожной. Только при этом условии, только на этот конец представители господствующего мнения не отказывались видеть в вине неосторожной форму субъективной виновности. С нашей точки зрения, если понимать под волей то, что разумеют под нею в общежитии, т е. стремление души к наступлению, того иди другого, результата, то в этом смысле воля не всегда может быть констатирована и в умысле. Мы уже указывали, что для уголовного вменения за dolus вполне целесообразно довольствоваться действиями лица, которые, сами по себе, выступают в качестве произвольных, хотя бы они являлись только отдельными звеньями в цепи актов решимости; самую решимость мы считаем возможным конструировать не как феномен волевой, но как познавательный, по крайней мере постольку, поскольку решимость не разряжается сама непосредственно каким-нибудь внешним действием или задержкой его. Отдельные произвольные акты мы считаем, при этом, реализацией идеомоторных представлений, подчиненных тому представлению, которое в жизни называют решимостью.
Мы старались выше уже показать, что в стремлении строить все виды виновности, как Willenschuld, некоторая доля вины должна падать на комментаторов римского права; за ними идет, однако, еще и большинство современных криминалистов, хотя не в видах, конечно, поддержания авторитета римского права.
Субъективная виновность, говорит Гуго Мейер, есть отношение воли к деянию, как причины к следствию. Умысел есть хотение произвести в данном случае нечто такое, что запрещает закон под страхом наказания. Неосторожность же представляет собой ту "произвольную" форму виновности (Willenschuld), при которой действующий, хотя и не хочет того, что произошло, но не в достаточной степени был занят избежанием правонарушительного результата; culpa является, таким образом, как бы отрицательной формой произвольной виновности (Negative Willenschuld) в той мере, в какой действующий не определил себя к надлежащему образу поведения (Negative Willenschuld insofern der Thater sich nicht zu dem richtigen Verhalten bestimmt hat).
В том же смысле высказывается Бернер еще в своей Imputationslehre. Мы останавливаемся именно на этой попытке доказать волевую природу неосторожности потому, что, помимо ее типичности, нельзя отказать ей и в некотором остроумии и наглядности, - чертах, блистающих своим отсутствием в некоторых новейших попытках конструирования волевой природы виновности. - То обстоятельство, что внимательность есть, по своей природе, деятельность (Activitat), явствует, по мнению Бернера, из употребляющегося для означения этого понятия латинского слова animadversio. Но если это так, то, с другой стороны, невнимательность, animum non advertere, является ее противоположностью. Невнимательность ни в каком, однако, случае не является противоположностью внимательности во всех отношениях. (Sie ist, indess noch keineswegs der contradietorische Getiensatz der Aufmerksamkeit). Если последняя есть aninium advertere, то невнимательность есть animum abvertere. Внимательность есть нечто положительное, невнимательность- нечто отрицательное, но abvertere animum есть нечто положительно-отрицатольное и этого достаточно для того, чтобы обосновать ее произвольность. (Aufmerksamkeit ist etwas Positives, Unaufmerksamkeit ein bloss Negatives, das abvertere animum ein Positiv-Negatives und es genugt um eine Spontanaitat zu begriinden).
Но, спрашивается, не ясна ли полная несостоятельность этих натяжек; не является ли предприятием, обреченным на неудачу с самого начала, попытка доказать, что в тех случаях, где действующий не только не хотел известного нарушения, но и не представлял себе возможности его наступления, мы будто имеем дело с таким волевым психическим настроением, которое связано с наступившим правонарушением, как причина со следствием. Лицо вызвало, конечно, в этом случае правонарушение при посредстве произвольного акта, но без сознания того, что он поведет к такому последствию, и поэтому ни в каком случае в комбинации этой не может быть речи о желании произвести наступивший результат. Предлагать наказывать за то, что лицо не проявило воли, значит, предлагать наказывать за отсутствие воли. Negative Willenschuld Гуго Мейера является в том же смысле волей, в каком понятие Nicht-Sein может быть признано за реальное бытие. Мейер, а вместе с ним и другие сторонники этой аргументации предлагают, таким образом, в сущности, наказывать за ту волю, которая должна была проявиться, но не проявилась. Можно было бы говорить о воле со стороны действующего in culpa еще в том случае, если бы под нею разумели вообще ту волю, которая реализовалась в произведенном результате, но воля эта ни в каком случае не может быть квалифицирована, как злая по существу, а следовательно, и наказуемая. От тех же возражений не свободна и конструкция Бернера, который то, что Гуго Мейер формулирует абстрактно, старается вывести из игры словами animum abvertere и animum advertere. Мы считаем излишним останавливаться пока на других вариациях той же аргументации о волевом характере неосторожности, - вариациях, предлагаемых и некоторыми русскими криминалистами.
Волевой характер неосторожности не доказывается в сколько-нибудь удовлетворительной степени и теорией бессознательной воли Биндинга, - той специальной волей, которую этот последний усматривает в комбинациях неосторожности. - Мы должны отнестись отрицательно к этой конструкции уже по одному тому, что если бы и можно было констатировать присутствие бессознательной воли, что, конечно, трудно предположить, то нужно было бы еще доказать, что такая воля может иметь влияние на уголовную ответственность.
С тем же стремлением конструировать все формы виновности, как вину волевую, мы встречаемся не только у представителей классического направления уголовного права в Германии и у криминалистов русских, но и у представителей итальянской классической школы уголовного права.
"Неосторожность, пишет Мори*(90), наказывается по той причине, что представляет собой волевую вину (demerito implicameiite volontario), хотя и скрытую, на стороне деятеля беспечного и неосторожного. Наказание определяется при этом с той целью, чтобы уберечь общество от других необдуманных нарушений, как со стороны лица, которое уже доказало свою неосторожность, так и со стороны всех других, которые имеют наклонность к неосторожности в своих действиях". Близок к этому взгляду и Каррара*(91), когда он замечает, что "уголовно-политические основания вменения неосторожных деяний аналогичны тем основаниям, которые убеждают в необходимости вменения деяний умышленных: в обоих случаях мы имеем ущерб непосредственный, конкурирующий с ущербом посредственным. Благодаря деяниям неосторожным, добрый член общества, так же как и при деяниях умышленных, чувствует недостаточное уважение к своей безопасности и недостаточное воздержание от склонения в сторону дурных примеров". С точки зрения Каррары волевой характер неосторожности сводится к сосредоточению интеллектуальной деятельности на известном пункте, а вместе с тем неосторожное нарушение является "difetto d'intelligenza e di volonta". Тот же взгляд поддерживали еще более старые представители классического направления в уголовном праве: Карминьяни, когда. определял неосторожность-culpa, как volunаriа praetermissio*(92) и Филанджиера*(93). Из итальянских криминалистов новейших в том же смысле высказывается Луккини, причем он конструирует сферу неосторожности по аналогии с областью умысла*(94). Как и у бесчисленного множества представителей той же доктрины и в других литературах, и у классиков-итальянцев волевой элемент в неосторожности усматривается в том, что действующий in culpa не сделал усилия для выяснения тех нежелательных последствий, к которым может привести, предпринятое им, действие, что он, таким образом, задерживает развитие, интеллектуальной деятельности и этим самым произвольно упускает из виду то, что не должно быть упущено*(95). Только в самое последнее время мы встречаем и среди юристов-классиков-итальянцев таких представителей, которые допускают, что далеко не во всех случаях практической жизни может быть констатирован волевой элемент неосторожности. Этот последний наблюдается исключительно в тех комбинациях, в которых идет речь о том недостатке внимания, который является произвольным*(96).