Файл: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с.pdf

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 259

трастируют неясные, туманные и вместе с тем зловещие

намеки на утехи и гнусный разврат где-то за сценой.

С одной стороны, перед нами «реальность», с другой —

«мир кошмара». Если автор и впрямь полагает, что

между этими мирами проходит четкая грань, то расска-

занная им история разочаровывает. Если нам всерьез

говорят. «Не важно, в чем именно состояло зло, по-

верьте, оно было отвратительно», то у читателя почти

неизбежно возникнет ощущение, что его одурачили.

Неясность в самом интересном месте повествования

вызывает у нас досаду именно потому, что действие

повести развертывается в будничных, реалистических

декорациях. Вопрос надо ставить так: не являются ли

Аттерсон, туман, кебы и бледный дворецкий более «ре-

альными», нежели таинственные опыты и приключения

Джекила и Хайда, о которых автор умалчивает?

* * *

Критики, и в их числе Стивен Гвинн, отметили

странный изъян в якобы знакомой и привычной атмо-

сфере повести: «Здесь следует отметить одно характер-

ное упущение: читая повесть, можно вообразить, что

речь идет о монашеской братии. Мистер Аттерсон хо-

лостяк, как и сам доктор Джекил, а также, судя по всему,

и Энфилд, молодой человек, первым сообщивший Ат-

терсону о жестокости Хайда. Холостяком является и

дворецкий Джекила, Пул, важную роль которого во всей

истории нельзя отрицать. Если не считать двух-трех

безликих служанок, традиционной старой карги и без-

ликой малышки, бегущей к врачу, то слабый пол никак

не участвует в действии. Высказывалось предположе-

ние, что Стивенсон, "работая в условиях викторианских

ограничений" и не желая вносить неподобающие крас-

ки в монашеский антураж, сознательно не включил

яркий женский образ в разряд утех, которым тайно

предавался доктор Джекил».

Если бы Стивенсон пошел так же далеко, как, ска-

жем, Толстой, который тоже был викторианцем и тоже

не заходил слишком далеко, — но если бы Стивенсон

все же зашел так далеко, как Толстой, описавший увле-

чения Облонского: француженка, певичка, маленькая

260 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

балерина и т. д., то с художественной точки зрения было

бы очень сложно Джекилу — Облонскому превратиться

в Хайда. Легкий, игривый тон, в каком описывают

развлечения повесы, так же вязался бы с исчадием

средневековья Хайдом, как черное пугало — с серо-го-

лубым небом. Писателю безопаснее, не вдаваясь в по-

дробности, умолчать о развлечениях Джекила. Но не

изобличает ли эта безопасность, этот легкий путь опре-

деленную слабость художника? Думаю, что да.

Прежде всего викторианская скрытность подталки-

вает современного читателя к выводам, на которые

совершенно не рассчитывал Стивенсон. К примеру,

Хайд в повести назван другом и благодетелем Джекила,

однако читателя, скорее всего, озадачит двусмыслен-

ность еще одной характеристики Хайда — «протеже»,

что звучит почти как «фаворит». Отмеченное Гвинном

исключительно мужское сообщество может навести на

мысль о том, что таинственные похождения Джекила —

это его гомосексуализм, каковой был весьма распро-

странен в Лондоне за викторианским фасадом. Понача-

лу Аттерсон считает, что Хайд шантажирует доброго

доктора — трудно вообразить, какие поводы для шанта-

жа могло дать общение холостяка с дамами легкого

поведения. Быть может, гадают Аттерсон и Энфилд,

Хайд — внебрачный сын Джекила? Энфилд полагает,

что Джекилу приходится платить за «юношеские шалос-

ти». Однако разница в возрасте, выявляемая внешним

различием, не столь уж велика, чтобы посчитать Хайда

сыном Джекила. К тому же в своем завещании Джекил

называет Хайда «другом и благодетелем», и это стран-

ное, с оттенком горькой иронии определение едва ли

приложимо к сыну.

Во всяком случае, туман, окутывающий похождения

Джекила, не может удовлетворить вдумчивого читателя.

Эта неопределенность особенно раздражает, когда нам

без дальнейших разъяснений сообщается, что не вполне

достойные наслаждения доктора Джекила Хайд превра-

тил в нечто чудовищное. Итак, нам известно об усладах

Хайда одно: они садистские; он наслаждается, причиняя

боль другим. «В Хайде Стивенсон хотел изобразить зло,

наглухо отгороженное от добра. Больше всего на свете

Стивенсон ненавидел жестокость, и созданный им бес-

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 261

человечный негодяй показан не в приступе животной

похоти, в чем бы она ни заключалась, а в момент

звериного бесчувствия» к страданиям людей, которых

он калечит и убивает.

*  *

В статье «Досужий разговор о романе» Стивенсон

пишет о структуре повествования: «Нужный предмет

должен оказаться в нужном месте; затем — следующий

нужный предмет; и... все обстоятельства повествования

согласуются между собой, как звуки в музыке. Сюжет-

ные нити время от времени сходятся и, сплетаясь,

составляют определенную картину; действующие лица

время от времени ставятся в определенные отношения

друг к другу или к природе — и все это запечатлевается

в памяти, как рисунок в тексте. Робинзон Крузо, уви-

девший след человека на песке

 (Эмма, улыбающаяся под

радужным зонтиком; Анна, читающая объявления по пути

к гибели.

 —

 В. Н.),

 — вот кульминационные моменты

повествования, каждый из них наш мысленный взор

навечно запечатлевает в памяти. Все остальное можно

забыть... можно забыть замечания автора, даже самые

остроумные и верные; но эти эпохальные сцены, кото-

рые накладывают последнюю печать [художественной]

правды на повествование и вмиг насыщают нашу спо-

собность к [художественному] наслаждению, мы так

глубоко усваиваем себе, что ни время, ни события не

могут стереть или ослабить это впечатление. Это [выс-

шая], пластическая работа литературы: воплотить харак-

тер, мысль или чувство в некое действие или положение,

которые поразят наш мысленный взор».

Словосочетание «доктор Джекил и мистер Хайд»

вошло в язык благодаря именно такой эпохальной

сцене, впечатление от которой никогда не тускнеет. Это,

несомненно, сцена превращения Джекила в Хайда; ее

воздействие усиливается тем, что раскрывающий тайну

рассказ о превращении приводится в двух письмах уже

после того, как хронологическое повествование подо-

шло к концу и Аттерсон, напуганный сообщением Пула,

что-де кто-то другой заперся в кабинете доктора, взло-

мав дверь, обнаруживает на полу труп Хайда в чересчур

262 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

просторной для него одежде доктора (в воздухе стоял

сильный запах цианистого калия, капсулу с которым

Хайд только что разгрыз). Небольшой отрывок между

убийством сэра Дэнверса и этим открытием просто

готовит нас к предстоящему объяснению тайны. Время

шло, но Хайд не появлялся. Джекил казался прежним;

восьмого января он устроил дружеский обед, пригласив

к себе Аттерсона и доктора Лэньона, с которым успел

помириться. Однако четыре дня спустя дверь доктора

Джекила оказалась для Аттерсона закрытой, хотя пос-

ледние два месяца с лишним они виделись ежедневно.

На шестой день, получив вторичный отказ, Аттерсон

отправляется за советом к доктору Лэньону, но видит

перед собой человека, на чьем лице — смертный приго-

вор. Тот не желает больше слышать о Джекиле. Через

неделю доктор Лэньон умирает, а Аттерсон получает

конверт, на котором почерком его покойного друга

написано: «Не вскрывать до смерти или исчезновения

доктора Генри Джекила». Через день или два Аттерсон,

как обычно, прогуливается с Энфилдом, который вновь

заводит речь о Хайде; проходя по знакомой улочке, они

сворачивают во двор и видят изможденного доктора

Джекила, сидящего у окна своей лаборатории. Завя-

завшаяся между ними беседа неожиданно обрывается.

«Улыбка исчезла с его [Джекила] лица и сменилась выра-

жением такого неизбывного ужаса и отчаяния, что стоя-

щие внизу похолодели. Окно тотчас захлопнулось, но и

этого краткого мгновения оказалось достаточно. Нотариус

и мистер Энфилд повернулись и молча покинули двор».

Вскоре к мистеру Аттерсону является Пул; выслушав

его рассказ о том, что творится в доме доктора Джекила,

Аттерсон принимает решение взломать дверь.

«— Аттерсон! — раздался голос за дверью. — Сжаль-

тесь, во имя Бога!

— Это не голос Джекила! — вскричал Аттерсон. —

Это голос Хайда! Ломайте дверь, Пул!

Пул взмахнул топором, все здание содрогнулось от

удара, а обитая красным сукном дверь прогнулась, дер-

жась на петлях и замке. Из кабинета донесся пронзи-

тельный вопль, полный животного ужаса. Вновь взвился

топор, и вновь затрещали филенки, вновь дверь прогну-

лась, но дерево было крепким, а петли пригнаны пре-

РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН 263

восходно, и первые четыре удара не достигли цели;

только после пятого замок сломался, и сорванная с

петель дверь упала на ковер в кабинете».

Сначала Аттерсон думает, что Хайд убил Джекила и

спрятал тело, однако поиски оказываются тщетными.

Зато на письменном столе он обнаруживает записку, в

которой Джекил просит его сначала прочесть письмо

доктора Лэньона, а затем, если он пожелает узнать

больше, обратиться к исповеди, хранящейся в пухлом,

запечатанном сургучом пакете. Повествовательная часть

кончается на том, что Аттерсон, вернувшись домой,

вскрывает печати и принимается читать. Историю за-

вершает объяснение тайны — «рассказ в рассказе», из-

ложенный в двух взаимосвязанных письмах.

Суть объяснения сводится к следующему. В своем

письме доктор Лэньон сообщает, как он получил от

доктора Джекила срочное заказное письмо, в котором

тот просил отправиться к нему в лабораторию, забрать

оттуда ящик с химикалиями и передать его посланцу,

который явится за ним в полночь. Лэньон берет ящик

(Пул также получил заказное письмо) и, вернувшись

домой, исследует его содержимое. «Когда же я развернул

один пакетик, то увидел какую-то кристаллическую соль

белого цвета. Флакончик, которым я занялся в следую-

щую очередь, был наполнен до половины кроваво-крас-

ной жидкостью — она обладала резким душным запахом

и, насколько я мог судить, имела в своем составе фосфор

и какой-то эфир. Что еще входило в нее, сказать не

могу». В полночь является посыльный: «Как я уже го-

ворил, он был невысок; меня поразило омерзительное

выражение его лица, сочетание большой мышечной

активности с видимой слабостью телосложения и — в

первую очередь — странное, неприятное ощущение, ко-

торое возникло у меня при его приближении. Ощуще-

ние это напоминало легкий ступор и сопровождалось

заметным замедлением пульса». Костюм был ему непо-

мерно велик. Когда доктор Лэньон показал ему ящик,

«незнакомец бросился к нему, но вдруг остановился и

прижал руку к сердцу. Я услышал, как заскрежетали

зубы его сведенных судорогой челюстей, а лицо так

страшно исказилось, что я испугался за его рассудок и

 за жизнь.