Файл: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с.pdf

314 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

счастливая масса рисовалась с такой рельефностью, с

такой бархатистостью, что поистине эти широкие, по-

хожие на листья, полосы тени, покоившиеся на солнеч-

ном озере, как будто знали, что они являются залогом

душевного мира и счастья». Наконец, тени филигран-

ной решетки, похожие на плющ, становятся похожи на

«тень самой Жильберты, которая была уже, может быть,

на Елисейских полях и которая, как только я приду туда,

скажет мне: "Не будем терять времени, начнем сейчас

же; вы на моей стороне"».

Романтический взгляд на Жильберту распространя-

ется и на ее родителей: «Все, что их касалось, было для

меня предметом столь неослабного интереса, что в дни,

когда г-н Сван (которого я так часто видел в детстве, в

то время, когда он был близок с моими родными,

причем он не возбуждал во мне никакого любопытства)

приезжал за Жильбертой на Елисейские поля, вид его,

после того, как прекращалось мое сердцебиение, вы-

званное появлением его серого цилиндра и пальто с

пелериной, потрясал меня точно вид исторического

персонажа, о котором незадолго перед тем мы прочли

ряд исследований и малейшие подробности жизни ко-

торого нас страстно волнуют. <...> Сван сделался для

меня главным образом ее отцом и перестал быть Сваном

из Комбре; как мысли, с которыми я переплетал теперь

его имя, были отличны от мыслей, в сочетание которых

он некогда входил и к которым я больше не обращался,

когда мне случалось в последнее время думать о нем, так

и сам он стал совсем новым для меня лицом...». Марсель

даже старается подражать Свану: «Чтобы придать себе

сходство с ним, я все время, сидя за столом, вытягивал

себе нос и протирал глаза. Отец говорил: "Мальчик совсем

с ума сошел; он хочет изуродовать себя"».

Диссертация о любви Свана, занимающая середину

тома, выдает желание рассказчика найти сходство между

Сваном и собой: приступы ревности, мучающие Свана,

повторятся в романе рассказчика с Альбертиной.

«В сторону Свана» кончается, когда рассказчик, уже

взрослым, по крайней мере тридцатипятилетним, воз-

МАРСЕЛЬ ПРУСТ

вращается в Булонский лес в один из первых ноябрьских

дней и дает нам удивительный отчет о своих впечатле-

ниях и воспоминаниях: «На фоне темной и далекой

массы деревьев, теперь голых или все еще сохранивших

свою летнюю листву, аллея оранжевых каштанов про-

изводила, точно едва начатая картина, такое впечатле-

ние, как будто она одна была написана красками на

полотне, остальные части которого представляли лишь

эскиз карандашом или углем...» Увиденное кажется не-

настоящим: «И Лес являл вид чего-то временного, ис-

кусственного, не то питомника, не то парка, где, с

научной ли целью, или для приготовления к празднест-

ву, недавно посадили, посреди самых обыкновенных

древесных пород, которых не успели еще удалить, две

или три редкие разновидности, с фантастической лист-

вой, создававшие впечатление, будто подле них много

простора, много воздуха, много света». Горизонтальные

лучи солнца трогают верхушки деревьев в этот ранний

час, и, как в начале сумерек, «засветятся словно лампа,

бросят издали на листву горячий и феерический отблеск

и зажгут ярким пламенем вершину дерева, под которой

несгораемым канделябром будет стоять тускло освещен-

ный ствол. В одном месте лучи эти уплотнялись как

кирпичи и, как на желтых с голубым узором стенах

персидских построек, грубо вмуровывали в небо листья

каштанов; в другом — напротив, отделяли их от неба, к

которому те тянулись своими скрюченными золотыми

пальцами».

Словно на раскрашенной карте, различимы разные

части леса. Многие годы деревья участвовали в жизни

гулявших под ними прекрасных женщин: «Обреченные

в течение стольких лет, благодаря своего рода прививке,

сожительствовать с женщиной, они вызывали в моем

сознании фигуру дриады, торопливо идущей и окрашен-

ной в яркие цвета хорошенькой элегантной женщины,

которую они покрывают по пути сенью своих ветвей и

принуждают чувствовать, как и сами они, могущество

времени года; они приводили мне на память счастливую

пору моей доверчивой юности, когда я с таким нетер-

пением спешил на эти аллеи, где, под лишенной соз-

нания листвой деревьев-соучастников, на несколько

мгновений воплощались шедевры женской

316 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

ти». Невзрачность тех, кого он теперь встречает в лесу,

приводит на ум прошлое. «По силам ли мне будет
сделать понятным для них волнение, овладевавшее
мною зимними утрами при встрече с г-жой Сван, про-
хаживавшейся пешком, в котиковом пальто и в про-
стеньком берете с двумя похожими на лезвие ножа

перьями куропатки, но окутанной искусственным теп-
лом натопленных комнат, живое ощущение которого

вызывалось такой ничтожной вещицей, как смятый
букетик фиалок на груди, чьи ярко-голубые цветочки
на фоне серого неба, морозного воздуха и голых дере-
вьев обладали тем же прелестным свойством относиться
ко времени и к погоде лишь как к рамке и жить

подлинной жизнью в человеческой атмосфере, в атмо-
сфере этой женщины, какое было присуще цветам в
вазах и жардиньерках ее гостиной, подле ярко пылав-

шего камина, перед обитым шелком диваном, — цветам,
глядевшим через закрытые окна на падавший на дворе
снег?»

Том кончается словами рассказчика о прошлом во

времени и пространстве. «Солнце спряталось за тучей.
Природа вновь брала власть над Лесом, и из него
исчезли всякие следы представления, что это Елисей-
ский Сад Женщин...» Возврат реального облика этому

искусственному лесу помог «мне лучше уяснить всю
внутреннюю противоречивость попыток искать в реаль-
ном мире воплощения картин, сохраненных памятью,
ибо реальность всегда лишена будет очарования, свой-
ственного образам памяти именно потому, что эти об-
разы не могут быть чувственно восприняты. Реальность,
которую я знал, больше не существовала. Достаточно

было г-же Сван появиться в другом наряде и в неуроч-
ный час, и вся аллея стала бы другой. Места, которые
мы знали, существуют лишь на карте, нарисованной

нашим воображением, куда мы помещаем их для боль-
шего удобства. Каждое из них есть лишь тоненький

ломтик, вырезанный из смежных впечатлений, состав-

лявших нашу тогдашнюю жизнь; определенное вос-

поминание есть лишь сожаление об определенном
мгновении; и дома, дороги, аллеи столь же мимолетны,
увы, как и годы».

МАРСЕЛЬ ПРУСТ 317

Суть его слов в том, что обычное воспоминание,

мысленное представление какой-то части былого, не

тот метод, какой нужен: так прошлого не воссоздать.

В конце книги дан лишь один из множества способов

созерцать прошлое, которые, шаг за шагом достраивая

восприимчивость Марселя, готовят его к финальному

переживанию, раскрывающему ту реальность, которую

он искал весь роман напролет. Это случается в великой

третьей главе («Прием у принцессы де Германт») пос-

леднего тома («Обретенное время»), когда он понимает,

чего недостает обычной памяти и что на самом деле

требуется. Начинается этот процесс, когда он входит во

двор особняка принца де Германт и отшатывается от

въезжающего автомобиля:

 в сторону карет-

ного сарая, я споткнулся о неровные плитки. Но в миг,

когда, удерживая равновесие, я ступил на камень чуть

ниже соседнего, все мое огорчение исчезло от того

самого счастья, какое (в разные периоды жизни) мне

дарил то вид деревьев, которые я опознавал, катаясь в

автомобиле вокруг Бальбека, то вид мартенвильских

колоколен, то вкус размоченной в чае мадлены и столь-

ко иных ощущений, о которых я уже рассказывал и

сущность которых, по-моему, воплотилась в последних

сочинениях Вентейля. Как и в миг, когда я попробо-

вал мадлену, рассеялись все тревоги о будущем, все

сомнения разума. Только что досаждавшие мне и отно-

сительно реальности моего литературного дара, и отно-

сительно реальности самой литературы, они пропали,

как по волшебству. Без того, чтобы я напал на новое

рассуждение или решающий довод, только что непре-

одолимые трудности потеряли всякую важность. Но на

сей раз я твердо решил не смиряться с неизвестностью

причин, как я поступил, откусив от размоченного в чае

пирожного. Пережитое сейчас счастье действительно

было тем самым, какое я ощутил из-за вкуса мадлены и

поиски скрытых причин которого в тот раз

Рассказчику удается узнать в ощущении, всплываю-

щем из прошлого, то, которое он испытал когда-то, стоя

на двух неровных плитах баптистерия св. Марка в Ве-

неции, «и вместе с этим ощущением пришли все осталь-

ные, соединившиеся с ним в тот день, ждавшие где-то

318 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

у себя, в череде забытых дней, пока внезапный случай

не приказал им явиться оттуда. Точно так же вкус

маленькой мадлены напомнил мне Комбре». На этот раз

он решает добраться до сути дела, и, пока ждет пригла-

шения проследовать в гостиную, а восприятие его резко

обострено, звяканье ложечки о тарелку, жесткость на-

крахмаленной салфетки и даже гул отопительных труб

возвращают ему потоки воспоминаний о таких же ощу-

щениях в прошлом. «Даже в эту минуту, в особняке

принца Германтского, еще слышны шаги родителей,

провожающих господина Свана, и скачущее, с желез-

ным призвуком, неуемное, резкое, пронзительное дре-

безжанье колокольчика, возвещавшее мне, что господин

Сван уже ушел и мама поднимется ко мне, я слышу

именно их, пусть они и размещены так далеко в ми-

нувшем».

Но рассказчик знает, что этого мало. «Не на площади

св. Марка, не еще раз приехав в Бальбек, не вернувшись

в Тансонвиль повидать Жильберту, обрел бы я утрачен-

ное Время, и не путешествие, лишь пытавшееся снова

уверить меня, будто былые впечатленья существуют вне

меня, на углу какой-то площади, стало бы средством,

которого я искал. <...> Те впечатленья, какие я пытался

удержать, могли лишь исчезнуть, соприкоснувшись с

прямым обладанием, бессильным их возродить. Чтобы

вкушать их и впредь, единственным способом было

постараться познать их как можно полнее именно там,

где они находились, то есть внутри меня, прояснить их

до самых глубин». Возникает задача — как уберечь эти

впечатления от гибели под напором настоящего. Ответ

находится в новом понимании неразрывности прошлого

и настоящего: «В себя самого должен был я сойти. Итак,

эта трель

 (колокольчика при уходе Свана)

 была там всегда,

и там же, между нею и настоящей минутой, оставалось

все бесконечно разматывающееся прошлое, которое я и

не знал, что ношу в себе. Когда она зазвенела, я уже

существовал, и с тех пор, чтобы мне еще слышалась она,

не должно было случиться ни единому перерыву, мне

нельзя было сделать даже мгновенной остановки в

бытии, в мышлении, в самосознании, ведь это былое

мгновение еще хранилось во мне, раз я сумел вернуться

к нему, всего лишь сойдя в себя глубже обычного. Это