ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 11.11.2025
Просмотров: 3393
Скачиваний: 2
И, наконец, восьмая, последняя картина.
Утро следующего дня. Падают последние капли дождя. Дождь шел, наверное, сильный.
В этой картине распутываются все узлы. Ведерников остается с Люсей. Смерть матери, новое «узнавание» Люси, пришедшее, наконец, чувство своей ответственности, — все это толкнуло его к решению, от которого он был бесконечно далеко еще сегодня ночью. Арбузов проводит Ведерникова через страдания, потери, лишения, через любовь к Ольге и разрыв с ней к мудрому осознанию своего долга.
Арбузов поставил эпиграфом к пьесе фразу: «Куда уходят дни?» Этот вопрос задает и Ведерников старшему сержанту Солдатенкову. А тот отвечает: «А куда им уходить? Они тут, при нас. Хорошо прожитый день и после нашей смерти жив остается. Вот кончится война, строже жить будем. Кому жизнь оставлена, с того нынче особый спрос...»
В этой фразе заключена, по-видимому, философская и нравственная идея «Годов странствий».
Закончили мы урок, посвященный теме атмосферы, перечислением подзаголовков, которые автор дал каждой картине. Юность. Зависть. Тяжелые дни. Отъезд. Люся — жена Ведерникова. Дорога. Возвращение. Последняя картина называется: Кому оставлена жизнь.
Трудно сказать, когда у Арбузова возникли эти подзаголовки,— в процессе ли замысла или в результате написанного, но они удивительно точно определяют суть каждого сценического эпизода.
...Каким же в результате стал наш дипломный спектакль? Мне кажется, удалось передать атмосферу арбузовской пьесы, ее аромат, ее чистоту. Как ни странно, помогли этому интермедии. В конце концов к ним был найден ключ. Теперь без них трудно представить себе спектакль.
Был вариант чтения сводок, сообщений и тому подобного. Он был отвергнут — лирическая тональность произведения подавлялась.
Потом возникла идея песен. Были собраны песни тех лет. Песни были хорошие, и все же слияния с драматургическим материалом не получалось.
516
К
то-то
предложил вальс. Показалось, что вальс
таит в себе что-то близкое и к годам,
описанным в пьесе, и к нашему общему
сегодняшнему ощущению ее.
Решено было провести вальс через весь спектакль, а на сто фоне разыграть интермедии-пантомимы. В момент интермедий менялось освещение сцены. «Четверка» разработала сюжеты.
Интересно, что вопрос — кто участвует в интермедии,— сами студенты или действующие лица пьесы, — этот вопрос вдруг перестал беспокоить. Все как-то слилось. В какой-то интермедии могли участвовать герои пьесы, в другой это были совсем новые персонажи... Я любила интермедию, в которой шел дождь, и все куда-то бежали, перепрыгивали через лужу, закрывались воображаемыми зонтами. В другой интермедии, привлеченные звуками левитановского голоса, все медленно собирались вокруг «тарелки» и долго молчаливо стояли, слушая. Под звуки балалайки девушки, одни, без мужчин, танцевали друг с другом... Юноши, надевая шинели, прощались с матерями и женами...
Все это было удобно делать в тех сценических условиях, которые нам приготовил художник. Декорации были легкие, изящные. Разноцветные колонны и полуколонны. На них скупые детали — черная тарелка громкоговорителя, часы, почтовый ящик, большая кукла, которая лежала, беспомощно свесив голову. На одной из колонн — большой осоавиахимовский знак «За оборону Родины». Этот знак был нам всем дорог, — он был настоящим, не бутафорским. Когда-то его можно было увидеть на многих домах.
Наши энтузиасты во главе с художником отправились по Москве, по ее еще не застроенным новыми домами окраинам, в поисках драгоценной добычи. Разговаривали с домоуправами. Те долго не могли понять, что за знак. Уже то, что «знак» кому-то нужен и его надо снять с дома, делало пришедших подозрительными.
Как всегда бывает, препятствие вызывает новую энергию. Уже не только студентам, но и мне стало казаться, что без знака Осоавиахима нам спектакль выпускать нельзя. И вот, долгожданный сигнал: оказывается, в Черкизове стоит деревянный дом, на котором висит знак «За оборону Родины». Дом идет на слом. Надо подежурить там, выждать, когда рухнет стена, на которой знак прикреплен. А вдруг его повредят? Может быть, поговорить с рабочими? Как бы опять не налететь на какого-нибудь домоуправа...
518
Отбирается группа для дежурства. Знак оказался тяжелым. Он был водворен на самую большую колонну. Только молодые могут так радоваться, как радовались мои ученики. И хотя возраст отнимает и-менно эту способность, я радовалась тогда вместе с ними.
...Я жалею режиссеров, которые не занимаются педагогикой. Они не знают, что это за удивительное чувство — наблюдать, как распускаются почки, как у тебя на глазах рождается то, что ты только предполагал, предчувствовал. Ты помог этому, твое терпение и твоя любовь сделали свое дело. Ты помог родиться чему-то новому, живому.
Но я жалею тех педагогов, которые замкнули круг своей деятельности только педагогикой. Они перестают ощущать дистанцию, отделяющую первые шаги молодого художника от подлинно художественных свершений. У таких педагогов пропадает ощущение профессионального театра, в который наши ученики обязательно попадут и начнут там самостоятельную, бурную жизнь...
Нет, нужно, пока только хватает сил, заниматься и педагогикой, и режиссурой. Надо ставить спектакли в театре и воспитывать молодых в институте, брать и давать там и тут, самой учиться и у старых, и у молодых.
Меня тянет рассказать об участниках спектакля «Годы странствий», но я себя останавливаю. Рассказывать надо обо всех, а это невозможно. И все-таки — несколько слов о наших иностранцах. Для них участие в арбузовской пьесе — совсем особые трудности и совсем особый успех.
Фарида — из Марокко. Не зная ни одного русского слова, она на вступительном экзамене читала по-французски. В течение первого семестра любое ее упражнение вызывало веселый смех. Дело в том, что ее «главным объектом» была постоянно я. Делая что-то, она беспрерывно смотрела на меня. Я подавала всяческие знаки не смотреть, она отворачивалась, но, как притянутая магнитом, через минуту вновь устремляла свои темные глаза на меня. Наше единоборство кончалось только с концом упражнения. Постепенно она училась концентрировать и свою мысль, и свое поведение. Ей уже вполне можно было поручать ответственные роли. К дипломному спектаклю она свободно говорила по-русски и прекрасно разбиралась в мыслях и чувствах своих героинь. Она сыграла серьезную роль в горь-ковских «Чудаках».
519
А в «Годах странствий» она играла Нину, судьба которой проходит как бы рядом с основными героями. Но Фариде удалось создать своеобразный и обаятельный образ. Нина учится в театральном институте. Фарида очень артистична, в роли ее артистизм стал и краской характера тоже, а не просто свойством натуры исполнительницы.
Зойку Толоконцеву играла наша маленькая Чан — вьетнамка, любимица курса, вернее, двух курсов, так как первые два года она училась на одном курсе, потом на три года была вызвана во Вьетнам, провела это время на фронте, а потом вернулась и была зачислена на третий курс, но уже новый. К Чан относились с уважением и ее любили — за отзывчивость, готовность на любую работу и просто доброту. Сейчас она уже защитила диплом — поставила спектакль в городе, до тла уничтоженном американцами. Репетировали под открытым небом. На репетиции собрались в огромном количестве зрители. Среди них дети, которые громоздились на режиссерский стол. Когда она рассказывала об этом, и о том, какая ответственность лежит на молодых специалистах, вернувшихся из Советского Союза, экзаменационная комиссия была глубоко взволнована. В такие минуты во весь рост встает наша ответственность — не только перед воспитанниками, но и перед теми, кому они понесут свое искусство.
Как актриса Чан отличалась фантастической непосредственностью. А. Окунчиков постоянно говорил, что Чан, как курица или кошка. Переиграть ее невозможно. Она своей естественностью разоблачает малейшую фальшь других исполнителей.
В «Чудаках» она играла Сашу, горничную, беззаветно преданную своей «барыне». То, что Саша не могла понять измены Мастакова, было абсолютно понятно нашей Чан. Ее прямой, цельной, бесхитростной натуре была чужда ложь. Казалось, каждый нерв в ней трепетал от возмущения.
В роли Зойки Толоконцевой, может быть, Чан помог опыт фронта. Ее складная фигурка в гимнастерке, опоясанная ремнем, сапоги, автомат, — все казалось естественным. И веселые шутки, которыми Зойка пересыпает свою речь, и глубокая привязанность к военврачу Ведерникову, — все ей казалось понятным. Спросишь ее что-нибудь о роли, а она в ответ смеется:
— Там все верно написано. На фронте всегда шутят, потому что сначала, когда шутишь, не так страшно, а потом уже привыкаешь. И про любовь понятно. Зойка любит, а он не может любить, у него уже есть любимая...
520
Одного Чан не понимала, — почему Зойка, чтобы скрыть свои чувства, отбивает ногами чечетку и поет «Эх, зачем ты меня родила на свет, мамочка!»
Зачем это?! — недоуменно спрашивала Чан.— Если она поет, значит хочет показать, что ей тяжело. По-моему, это неправильно.
Бравада, понимаешь, что такое бравада? — говорил ей режиссер.
Нет, не понимаю, — отвечала, улыбаясь, Чан.
Нам было ясно, что у нее на этот счет есть своя точка зрения. Тем не менее она упорно училась отбивать ногами чечетку.
...Последний спектакль «Годов странствий» в Учебном театре запомнился и мне, и моим ученикам. Один из героев пьесы по окончании института уезжает в Нарьян-Мар и говорит: «Друзья... братцы мои... через несколько дней мы с Кузей уезжаем. Что нас ждет в незнакомом краю и увидимся ли мы с вами когда-нибудь, кто знает. Но мне кажется почему-то, что сегодняшний вечер никто из нас не забудет... Бывают такие дни — и помнишь о них всю жизнь. И ведь ничего не случилось, нынче, правда? А может быть, мы все прощаемся с юностью сегодня».
У Арбузова в этом месте ремарка: «Все замолчали, стало очень тихо». Мне почудилось, что исполнитель говорит, еле сдерживая слезы. Я взглянула на всех слушавших его, и увидела, что чуть не плачут все — и девочки, и мальчики.
Последний спектакль. Последний раз они вместе. А там — новая жизнь...
Пять прошедших лет — они неповторимы. Это все поняли и сегодня почувствовали как никогда.
Последний спектакль прошел лучше всех предыдущих. Была в нем удивительная атмосфера момента, когда люди, ставшие взрослыми, прощаются со своей юностью, сознавая, что она была прекрасна. Не знаю, что испытывали зрители, что их заставляло так тепло реагировать на каждую деталь спектакля, но я, сидя в зрительном зале, думала о том, что, несмотря на всю трудность педагогической профессии, она приносит иногда ни с чем не сравнимые минуты счастья.
После «Годов странствий» еще одна пьеса Алексея Арбузова, стала самостоятельной работой студентов-режиссеров, их дипломным спектаклем.
Этот курс был особенным. С ним долго не было контакта. Я рассказывала о двух студентах, работа с которыми была на-
521
стоящей мукой. Прошло три нелегких года, и я убедилась, что мои «оппоненты» — одаренные люди. Атмосфера на курсе сложилась своеобразно. Два вожака. Часть курса, пытающаяся вырваться из-под их власти. И другая часть, пожалуй, более пассивная, безропотно принявшая первенство «вожаков». Перед дипломным спектаклем, студенты разъехались на практику, которая у каждого проходила по-своему. Кто-то был ассистентом, но большинство поставило самостоятельные спектакли. Эти вернулись как бы подмененными. Они творчески окрепли, поняли, что их научили чему-то реальному, нужному.
Анатолий В. никуда не поехал. Он надеялся получить ассистентскую практику в Москве, но из этого ничего не вышло. И остался единственным ничего не получившим за это крайне важное для студентов время.
После ряда предложений и обсуждений мы остановились на арбузовской пьесе «Сказки старого Арбата». Уроки режиссуры и мастерства были посвящены «действенному анализу». Этот период проходил очень серьезно. Распределение ролей было объективным. На некоторые назначено было по два исполнителя. Андрей А. получил центральную роль Балясникова.
Пожалуй, это была первая работа на курсе, когда все были и активны и дружны. И все-таки инициативнее и серьезнее всех был Анатолий В. Может быть, оттого, что он не проходил практики и не сталкивался с реальным театром, в нем вдруг раскрылась какая-то особая терпимость к однокурсникам.
Мы зорко наблюдали за ним.
Вдруг пришла мысль: а не поручить ли ему выпуск спектакля? Мы понимали, что предстоящая студентам в этой работе самостоятельность будет наверняка отличаться от опыта, накопленного на предыдущем курсе, выпускавшем «Годы странствий».
Ни о каком «штабе» теперь не могло быть и речи. Штаб мог состоять только из двух «вожаков». Но один из них получил главную роль — Балясникова. Так что же, рискнуть — отдать все :в руки Анатолия?
Или вернуться к старому методу, когда спектакль выпускается педагогом, руководителем курса?
Мы долго обсуждали этот вопрос и, наконец, решили: Толя может возглавить работу. Его энергия и воля именно здесь смогут раскрыться. Посмотрим, как одаренность, очевидная в его самостоятельных отрывках, проявится в спектакле, за который он целиком отвечает.