ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 11.11.2025
Просмотров: 3337
Скачиваний: 2
502
тельное стекло». Фальстаф решил нажиться на их любви к нему: «Я буду их казначеем, а они моими казначействами».
В пьесе нет сцены званого обеда, во время которого поведение двух дам наталкивает Фальстафа на «гениальный» замысел, хотя об обеде есть неоднократные упоминания. Шекспировед М. М. Морозов предложил включить эту сцену в действие — в основу текста можно взять монолог Фальстафа о хересе из второй части «Генрих IV».
Алексею Дмитриевичу понравилась эта мысль. Сцена обеда стала своеобразным прологом, спектакля. Текста у других исполнителей не было, и Алексей Дмитриевич добивался от всех напряженнейшего внимания к Фальстафу. Он предложил Фальстафу встать в центр сцены, широко расставив ноги. Голова запрокинута, рот открыт, и в рот течет струя хереса из поднятого двумя руками бочонка.
— Надо найти такую мизансцену тела, — говорил он, — чтобы скульптору захотелось лепить фигуру Бахуса.
Дважды, когда Фальстаф опускал бочонок, чтобы перевести дух, многочисленные гости торопливо и шумно меняли места наблюдения над человеком, у которого такая ненасытная утроба. Среди гостей на первом плане — миссис Форд и миссис Пейдж. Они тоже не могут оторвать глаз от Фальстафа. Их восхищению нет предела.
— Смотри на их восторженные глаза, — подсказал Алексей Дмитриевич,— и мотай себе на ус: влюбились, бабочки!
Бочонок выпит до дна, подброшен вверх, и начинается гимн хересу: «...Знаете ли вы, что такое херес? Это благородный напиток!.. Будь у меня тысяча сыновей, я бы им тысячу раз повторил одно и то же: дети мои, бросьте пить пиво — пейте херес!»
Алексей Дмитриевич предлагал Фальстафу обращаться с этими словами к двум прелестным дамам, найдя точное физическое самочувствие:
— Фальстаф стар, толст, но он умен, остроумен, он заткнет за пояс любого молодого, он знает, как обращаться с женщинами, и готов помериться силами с любым. Правда, он пьян, это тоже надо учесть. Возьми для себя, что вино обостряет его мысли, повышает жизнелюбие, слова без всякой задержки льются потоком. Вино действует ему на ноги, и он ищет равновесия. Он стоит, расставив ноги, как матрос на корабле, и двадцать раз подумает, прежде чем переменит позицию тела...
Помню репетиции сцены, когда Фальстаф приходит на свидание к миссис Форд. Там его ждет засада — кумушки сговорились, они собираются упрятать Фальстафа в корзину с грязным бельем.
Мы показали Алексею Дмитриевичу эту сцену. Она была построена на том, что Фальстаф играет несвойственную ему роль любовника, а миссис Форд раскаляет страсть Фальстафа, ловко увертываясь от его рук. Все смеялись, Алексей Дмитриевич тоже.
— А сейчас мы переделаем сцену,— сказал он весело.— А ну-ка, давайте сюда стол с яствами, вино и кубки!
Когда все было готово, он обратился к Фальстафу:
— Сними какие бы то ни было «любовные» интонации. Идяна свидание, ты приготовил ассортимент любовных слов, но тут тебя ждет неожиданность — великолепный ужин и вино. Садись, уплетай за обе щеки, пей и подавай «любовные реплики».Хорошо бы в руках держать индюшачью ногу или баранью кость — обгладывай ее, а одновременно подмигивай миссис Форд. Текст говори крепко, смело, не окрашивай его ничем. А ты, — обратился он к миссис Форд, — не забывай, что миссис Пейдж тут же, в этой же комнате, спрятана за ковром. Ты сейчас обедняешь себя тем, что у тебя один объект — Фальстаф. На самом же деле у миссис Форд два объекта: Фальстафи спрятанная в засаде Пейдж. Это дает совсем другую перспективу...
504
Мизансцену выхода миссис Пейдж он построил блестяще. Фальстаф в страхе от возможной встречи с миссис Пейдж бежал к ковру, чтобы спрятаться за ним. Миссис Форд создавала ему всякие препятствия, а тем временем миссис Пейдж выбиралась из-за ковра. Она не могла сразу выбраться и ощупывала руками ковер, ища выхода. То же самое делал по другую сторону ковра Фальстаф, от невероятного страха не замечая, что ковер движется...
Или еще один великолепный режиссерский штрих. Репетировалась сцена дуэли пастора Эванса и доктора Каюса. Сцена показывалась Алексею Дмитриевичу уже в довольно отработанном виде. Она ему понравилась, он сделал только небольшие замечания. Но когда уже собрались переходить к другой картине, он вдруг загорелся:
— Стоп! Место действия у Шекспира названо «Поле близ Лягушиного болота». Мимо этого нельзя пройти! Хозяин, великий специалист по розыгрышам, наверняка выбрал это место, обдумав все его преимущества. Ну-ка, давайте, заворачивайте брюки, все движения делайте так, чтобы найти сухую кочку и только встав на нее, ищите следующую...
Сцена приобрела сразу прелесть подлинной жизни. Кто-то завяз, кто-то, перепрыгивая, задел стоящего, а кто-то еще сгустил атмосферу, изобразив лягушачье кваканье.
Лучшей сценой, по общему признанию, был финал спектакля, когда духи и феи щиплют и щекочут Фальстафа. Мне этот финал представлялся без эльфов и духов. Может быть, сделать из этих эльфов жителей Виндзора, тем более что все участники пьесы замаскированы и участвуют в финальном розыгрыше? М. М. Морозов поддержал меня, и я рассказала об этом Алексею Дмитриевичу. Он и в «Укрощении строптивой», и в «Сне в летнюю ночь» всегда добирался до народного пласта в Шекспире. И тут он внес в репетиции этой сцены огромную фантазию и темперамент.
— Надо добиться, чтобы финальный розыгрыш был самым талантливым из всех, которые мы уже видели! Виндзорцы должны показать, на что они способны. Никаких эльфов-детей, никаких фей-женщин. Занимайте на соседнем курсе мужчин!
Студенты сами сочинили себе костюмы из домашнего «барахла», оркестр создали из кастрюль, мисок, ложек. Ряженные в простыни и одеяла, закутанные в ковры и плащи, с подушками, кастрюлями и горшками на головах, мяукающие, кричащие петухами, лающие, бьющие в медные тазы, звонящие в колокольчики— виндзорцы двинулись на Фальстафа. У каждого из
505
них были свои счеты со старым хвастуном, и они решили как следует попугать его зажженными факелами, криками и щекоткой...
— Да, очень верно: советская пьеса и. Шекспир,— таков должен быть обязательный материал дипломных спектаклей, — повторил после «Виндзорских кумушек» А. Д. Попов.— Без работы над Шекспиром режиссеров выпускать нельзя...
Во время работы над дипломными спектаклями на студентов ложится огромное количество обязательств.
Количество репетиционных точек в Учебном театре минимальное. Ведь Учебный обслуживает все московские театральные вузы. В нем играются спектакли и актерских, и режиссерских факультетов. Штат в театре очень маленький. Так что в основном все приходится делать самим студентам. Часто они являются и художниками спектаклей, а когда художник приглашается со стороны, то они принимают активное участие и в столярной работе, красят, шьют, освещают, озвучивают, подбирают и записывают музыку. В общем делают все, что в профессиональном театре делают работники многих цехов.
Когда постановщиком спектакля является педагог или руководитель курса, студентам приходится легче. Но в последние годы я пришла к убеждению, что свой дипломный спектакль студенты должны поставить самостоятельно. Ведь к этому времени они уже прошли практику в театрах, не только ассистентскую, но и поставили самостоятельно спектакль.
В
о
время практики они встретились впервые
с профессиональными актерами, вдохнули
прелесть самостоятельности, заняты
мыслями о том, где и что они будут
ставить,— и вот теперь они должны
вернуться на «студенческую» скамью и
стать актерами и ассистентами режиссера
по одной из сцен своего дипломного
спектакля.
Когда дипломный спектакль ставит руководитель курса, неминуемо спектакль отразит индивидуальный творческий почерк постановщика. А так как во главе курса на режиссерском факультете работают ведущие режиссеры Москвы, в Учебном театре мы встречаемся с интересными спектаклями. Выпускные спектакли А. Д. Попова, А. Н. Лобанова, Н. В. Петрова так же отличались друг от друга, как теперь отличаются спектакли Ю. А. Завадского, А. А. Гончарова, А. А. Попова, И. М. Туманова, Б. И. Равенских и мои.
Как бы велика ни была помощь ассистентов-студентов, все же слово педагога-постановщика берет верх.
506
Индивидуальность студентов выражает себя больше в актерской и в организационной работе, но не в режиссуре.
На последних двух моих режиссерских курсах (один от другого отделен четырьмя годами) я попробовала дипломный спектакль поручить режиссерам-выпускникам,- Ведь каждый из» них имеет к этому времени за плечами большое количество самостоятельно срепетированных отрывков, инсценированных рассказов, актов. Правда, в дипломных спектаклях все сложнее. Во-первых, отсутствует свобода выбора исполнителей. Пьеса должна быть распределена среди студентов данного режиссерского курса — брать кого-то со стороны можно только в том случае, когда не хватает исполнителей.
Много и других трудностей, и все-таки вот уже дважды я решалась отдать студентам в собственные руки выпуск дипломного спектакля.
Разумеется, я пошла на это после многих предварительных наблюдений и размышлений. Самостоятельная подготовка дипломного спектакля зависит от того, насколько курс монолитен, насколько по существу, а не формально, он исповедует принципы одной школы, какая степень дружбы и уважения связывает однокурсников и какая мера ответственности свойственна данному коллективу. Я написала сейчас «данному коллективу» и подумала о том, насколько вообще коллектив, если он на курсе сложился, помогает творческой жизни и решению буквально всех проблем, встающих по ходу учебы.
Путь создания курсового коллектива, однако, крайне не прост. И так же как один человек не похож на другого, так один коллектив выпускников не похож на другой. Иногда он так и не складывается, — нет дружбы, нет человеческого единства. Думаешь, может быть виновата разность культур, разность национальностей? Но нет, именно эти качества гораздо чаще помогают возникновению дружбы.
«Дружный курс» — это не такое уж частое явление. Но когда оно возникает и в особенности когда дружба эта крепнет и не распадается к выпуску, тогда можно с уверенностью сказать, что это талантливый курс.
Талантливые студенты всегда есть на курсе. Когда курс слишком неровный по одаренности, это чревато конфликтами. Одаренные нередко преувеличивают свою одаренность, начинают расставлять безжалостные оценки товарищам, и это мешает нормальному росту всех.
Я всегда боюсь упустить момент, когда курс, по тем или иным причинам, начинает разъединяться. Иногда я узнаю от уже окончивших институт молодых режиссеров, какие драмы разыгрывались на курсе, который педагогам казался вполне благополучным.
На одном из курсов все пять лет, оказывается, шла борьба между двумя способными студентами, и курс разделился как бы на две половины — вокруг одного и вокруг другого. Оба были отличниками, оба были «моими учениками», то есть понимали, чего я от них жду и в человеческом плане, и в эстетическом. Оба остались моими молодыми друзьями по сей день. Между ними ни разу не возникал открытый конфликт, но чего-то друг в друге они не принимали. На курсе были две соревнующиеся группы. Цель у них была одна — познать во всем объеме свою профессию. Это был очень хороший курс, на нем было много способных людей и все они хотели учиться. Когда кто-то отставал, ему сразу помогали, подтягивали. И ни разу никто не рассказал мне о внутренних сложностях жизни на курсе. Студенты сами разбирались в них, решив не впутывать меня в то, что им самим казалось менее существенным, чем спокойная и серьезная учеба.
На другом курсе возник неожиданный конфликт, который тоже волей самих студентов был как бы не допущен до твор-
508
ческой жизни курса. Два студента дружили. Их отношения были зримым примером дружбы. И вдруг, уже в конце третьего курса, один из них на уроке режиссуры «сорвался». В ответ на несущественное, но справедливое замечание своего друга, он разразился неудержимым потоком резкостей. Это была почти истерика. Он кричал, что ненавидит своего «друга» с первого курса, что пытался подружиться с ним чтобы угасить все растущую ненависть, но теперь счастлив, что" может при всех сказать то, что у него на душе, он уверен, что все когда-нибудь поймут, что «друг» — очень плохой человек. «Друг» стоял совершенно растерянный, чуть 'не плача.
Мне удалось, наконец, прекратить эту истерику, но все вопросы о том, что же произошло, ни к чему не привели. Ни пострадавший, ни нападающий ничего не могли объяснить, и никто из студентов, живших вместе с ними в общежитии, не мог вспомнить ни одного реального факта, который мог бы объяснить происшедшее. Я попросила их выяснить свои отношения, когда оба успокоятся. Оба выяснять что-либо отказались.
На следующем уроке и «нападавший» и «пострадавший» заверили меня, что на работе их отношения не скажутся. «Нападавший» извинился передо мной и перед курсом за то, что он позволил себе так распуститься, но перед «другом» не извинился.
До сих пор (случай этот был давно) я не могу забыть этот странный конфликт, в глубь которого я посчитала бестактным влезать. Знаю только, что бывшие друзья сейчас не раскланиваются. Но слово тогда они сдержали. Их ссора не помешала общей работе. На выпускном спектакле они играли двух друзей, и глядя на них со стороны, никак нельзя было подумать, что между этими людьми легла пропасть.