Файл: Проблема личности в социальной психологии (на примере лиц с девиантным поведением).pdf

Во-вторых, необходимо решить вопрос установления рамок, ограничивающих степень дозволенности (личной свободы) и уровень контроля. С одной стороны, излишнее оберегание ребенка от познания истинной «несказочной» реальности, содействует формированию неприспособленной к жизни социально дезинтегрированной инфантильной личности. С другой же стороны, вседозволенность обуславливает развитие девиаций.

Таким образом проявляется необходимость в процессе социализации индивида гармоничного сочетания креативизма и самостоятельного развития, с применением установок на формирование социальной ответственности. Отсюда происходят и «главные формы социализации – формальное обучение, приобщение к традиции» [36, с. 23] и эмоциональная идентификация с лидером (лицом, представляющим для объекта социализации особое значение, например, духовный гуру или любимый актер).

В целом, запечатленный в сознании ребенка образ социально благополучного общества, выступает ориентиром на социально нормативное поведение. При этом социальные институты в той или иной мере оказывают давление на «Я» индивида, принуждая его подчиняться существующим в социуме правилам. Здесь можно согласиться с Э. Дюркгеймом, который полагает, что воспитание – это «ежеминутно испытываемое ребенком … давление социальной среды, стремящейся сформировать его по своему образу и имеющей своими представителями и посредниками родителей и учителей» [26, с. 416].

К этому определению необходимо добавить, что в современном мире, понятие «учитель» требуется понимать более широко, чем непосредственно педагог, – это социальное окружение ребенка в целом (педагоги, сверстники, родственники, авторитетные личности и т.п.), а также тот факт, что существенное значение приобрел еще один посредник – средства массовой информации (далее – СМИ) [36, с. 28]. Учитывая многообразие жанровых акцентуаций различных видов СМИ и легкую доступность к формируемым ими информационным потокам, где содержится множество нежелательных для ознакомления с ними ребенком сведений, актуализуется вопрос формирования у него такого качества, как культура телевосприятия. При этом, важное значение имеет и тот факт, что существующие в постиндустриальном мире СМИ, зачастую, ориентированы на пропаганду удовлетворения низменных потребностей.

«Пресса, кино, телевидение, радио, назойливая реклама, витрины, политические и религиозные доктрины – все это похоже на хорошо организованный заговор, цель которого – поддерживать состояние гипнотического сна» [8, с. 47]. В котором, скапливаются нереализованные желания, детерминирующие фрустрацию, пребывая в которой ребенок способен самостоятельно раскрыть только «темную сторону» – латентный деструктивный потенциал. Таким образом «образованию негативной агрессивности предшествует фрустрация, иными словами, фрустрация первична относительно деструктивной агрессивности» [55, с. 150].

Здесь сделаем небольшое отступление и отдельно отметим, что, на наш взгляд, в первую очередь, в связи с тотальной популярностью социальных сетей, в современном обществе более актуален термин не «культура телевосприятия», а «культура интерактивных коммуникаций». Однако, так или иначе, в независимости от употребляемого для обозначения качества восприятия человеком влияния пропаганды СМИ, можно констатировать, что «чем выше (у индивида) уровень культуры телевосприятия, тем ниже уровни отрицательных эмоциональных состояний» [77, с. 66] и, соответственно, выше уровень его психологического здоровья.

Кроме того постиндустриализм – это этап исторического развития общества на котором личность, поглощенная «духом капитализма», ориентирована на «неутомимую деятельность в рамках своей профессии» [13, с. 149]. За счет чего из массы выделяется ключевая социальная страта, «сердце постиндустриального общества – класс, который прежде всего является профессиональным классом» [9, с. 499]. Однако духовный мир этого класса регрессирует. Социальное благополучие для него заключается в максимальном утолении эгоистических потребительских желаний.

Отсюда наблюдается тенденция, в соответствии с которой, многие родители уделяют больше внимания решению материальных вопросов, благоустройству быта и построению личной карьеры, чем воспитанию собственных детей, забота о которых перекладывается на общественные институты – ясли, детские сады, школы и др., что находится в противоречии с главным педагогическим принципом, согласно которому главную ответственность за воспитание своих детей несут именно родители, а социальные учреждения оказывают лишь вспомогательную помощь [15].

Итак, ключевая роль в процессе воспитания должна принадлежать такому социальному конструкту как семья. «Именно в семье ребенок должен узнавать основополагающую, формирующую правильное мироощущение информацию (посредством родительского программирования) и получать необходимую ему психологическую поддержку» [30, с. 90].

Согласно статистическим данным, около 85% лиц с отклоняющимся поведением воспитывались в неблагополучных семьях [37, с. 57]. Отсюда следует, что «внутренняя бессознательная (а иногда и открыто проявляемая) неудовлетворенность родителя предопределяет психоаффективное программирование ребенка, который смещает стремление к восстановлению внутреннего равновесия с помощью насилия с закрытого контекста (внутрисемейного) на контекст открытый (социальный)» [56, с. 47]. И таким образом, «спонтанно возникающие у ребенка реакции, как отражение обстановки в семье, формально подкрепляемые родителями, являющимися для него авторитетом, выступают в роли оперантов, формирующих поведение и соответствующие ему контингенции» [31, с. 45].

Резюмируя вышеизложенное, можно констатировать, что «родительская забота и ласка необходимы для психологического здоровья ребенка, потому что, инстинктивно осознавая свою беззащитность, он очень нуждается в родительской защите и поддержке» [71, с. 157].

Итак, необходимость адаптации к природным условиям и соблюдения требований, определяющего социальные нормы, общественного договора (догма и мораль, закон и право), придают человеку, посредством накопления жизненного опыта, уникальную форму личности. Следовательно, «идентичность формируется и проявляется в ходе социальных процессов, посредством самоидентификации индивида в социуме, через непосредственное его участие в жизни социальных групп, в которых он осознает коллективное “мы”, и выделяет из него персонализированное “я”» [31, с.43]. Таким образом априорные интуиции усложняются и персонализируются.

Задатки и прилагаемая к ним социализация при определенных условиях внешней среды так же детерминируют и уникальность социальной перцепции. Можно утверждать, что «общественное бытие людей определяет их сознание» [62, с. 97]. Однако здесь следует учитывать, что уникальность генома, опосредует такое явление, как неоднотипность восприятия разными реципиентами одинаковых «месседжей» агента социализации.

Персонализированное мышление, осознание человека себя индивидуумом, обуславливает флуктуации сознания от личностных установок к социально одобряемым требованиям. Наблюдаемый в XXI веке высокий уровень социальной мобильности, широкомасштабная урбанизация, консюмеризм, распространяемая СМИ масмедийная культура, а также массовое увлечение виртуальными сверхскоростными интерактивными коммуникациями, нередко опосредуют стремление личности противопоставить себя социуму, благодаря чему позволяют укорениться в современном обществе конфронтации «Я – ОНИ».

Любая разобщенность регрессивна. Биология дает нам понять, что «любая социальность основана на обмене сигналами между особями, в результате которого у них формируется некоторое общее поведение» [96, с. 624], обуславливающее формирование общественного сознания. Которое, как плод коллективного мышления, способно поднять эффективность работы социальных конструктов на качественно более высокий уровень. То, что не способен достигнуть отдельный индивид, способна достичь группа, придавая конструкту особые интегративные качества. Таким образом социум решает основную из стоящих перед ним задач – регенерацию своих структурных элементов на фоне планомерной перманентной модернизации функциональных процессов системы в целом [28, с. 63]. Данный процесс необходим для потенциального устремления социума к действиям ориентированным на содействие улучшению материального благосостояния и социального благополучия своих членов, которое в современном мире воспринимается как максимально эффективное использование «материальных и духовных ресурсов цивилизации» [86, с. 24]. Что, на наш взгляд, достижимо только при создании ризоматичной социальной структуры, состоящей из децентрализованных внетерриториальных равнозначимых социальных конструктов [23].

Таким образом, определим, что человек существо эусоциальное [82], альтруизм и коллективное сосуществование для него факторы жизненно необходимые. Поэтому позволим себе не согласиться с Г. Спенсером, который утверждал, что альтруистические чувства появились позже всех в развитии человечества [76, с. 29]. И выскажем противоположное предположение, согласно которому альтруистические чувства были присущи человеку с самых первых дней его существования, как отдельного биологического вида. Кроме того, по нашему мнению, процесс развития человечества, сопровождается непрестанным ростом эгоизма.

Эгоизм в антропогенезе возрос до такой степени, что в XIX веке социолог Ж. Гобино (1816-1882) позволил себе именовать человека не кем иным, как «злым животным» [17]. В то же самое время философ А. Шопенгауэр (1788-1860) писал о том, что только человек из всех представителей животного мира способен на то, чтобы причинять страдания своим сородичам и иным представителям фауны без какого-либо на то основания, то есть только человек способен причинять боль другим лишь только для того, чтобы причинять боль [92].

Столкновение внутри личности альтруистического начала и эгоистических наклонностей создает конфронтацию между истинным «Я» и чужеродным элементом «Они». Отсюда актуализируется необходимость в самопознании и самоактуализации, не желание реализовывать которые уводит индивида от познания экзистенциальной сути в «майическую реальность потребления». Наоборот, самоактуализирующаяся личность достигает истинной мудрости. Отметим, что именно «наша мудрость, наши добродетели, наша политика … не имеют другой цели, как утилизировать наш эгоизм и обратить на общую пользу естественно вредную деятельность каждого индивида» [57, с.75].

Интересный взгляд на разрешение внутриличностной конфронтации предложил канадский врач Г. Селье (1907-1982), который выделил в качестве «самого могучего средства поддержания психической устойчивости и душевного мира» индивида – альтруистический эгоизм, «который удовлетворяет присущее всему живому себялюбие, не порождая чувства вины» [73, с.22].

Отдельно рассмотрим чувство вины и обусловленное им отчуждение. Личность, отвергая социальные установки, как правило, превозносит свою индивидуальность над социальными нормами. Здесь индивид, с одной стороны, как бы возвышается над миром, чувствуя истинное наслаждение, гордость собой – своим «Я», с другой же стороны, он чувствует себя виноватым за неминуемое отклонение от коллективного «пути». Таким образом, вместо социально здоровой, согласно концепции персонализации А.В. Петровского [7, с. 107], третьей фазы становления личности – интеграции (первая фаза – адаптация, вторая – индивидуализация), когда личность взяв лучшее от общества, вкладывает в него «частицу своего Я» обновляя и усовершенствуя социум, наблюдается, наоборот, обусловленная неспособностью разрешить создавшуюся конфронтацию – дезинтеграция (отчуждение от социума).

Можно констатировать, что ориентация личности на индивидуализм опосредует формирование у человека стремлений к эгоцентризму или нарциссизму, что представитель необихевиоризма Д. Хоманс при разработке теории элементарного социального поведения определил емким термином «гедонизм» [91, с. 8]. На наш взгляд, именно этот феномен, как правило, определяет проявление у личности социально негативных паттернов поведения. Особенности личности с девиантным поведением будут рассмотрены нами в следующем параграфе.

1.3. Девиантность: проекция во вне внутриличностной конфронтации

В результате проведенного теоретического анализа научных трудов, авторы которых обращаются к изучению проблем в сфере девиантологии, нами было сделано заключение о том, что под девиантным поведением (от лат. deviatio – отклонение) принято понимать «различного рода отклонения от юридических, социальных, нравственных, сексуальных норм, норм психического благополучия» [34, с. 5]. В обществе девиантное поведение проявляется как «поступок или деятельность человека, не соответствующие официально установленным или фактически сложившимся в данном обществе нормам (стереотипам, образцам)» [63, с.7]. При этом под выступающими в качестве эталона социальными нормами принято понимать «предписания, требования, пожелания и ожидания соответствующего (общественно одобряемого) поведения» [10, с. 176]. При этом, в ходе многочисленных экспериментов «эмпирически установлено, что наибольшие “девиантогенные” риски таятся в неудовлетворенности социальных потребностей» [16, с. 38].

Необходимо также отметить, что девиантное поведение – это обобщающее понятие, включающее в себя множество форм отклоняющегося от социальных норм поведения. «Девиантное поведение может иметь разнообразные структуру и динамические характеристики, формироваться как изолированное явление или явление группового порядка, сочетать в себе несколько клинических форм или выражаться в единственной форме, быть устойчивым или неустойчивым, иметь различную направленность и социальную значимость» [52, c. 70].

В самом общем представлении девиантное поведение можно разделить на две большие категории [36, с. 237] (схематично типология девиантного поведения представлена в Приложении 1):

• Психопатологическое девиантное поведение (подразумевает наличие у индивида латентного или явного психического заболевания).
• Девиантное поведение не обусловленное наличием психопатологических расстройств (подразумевает волевое мотивированное асоциальное или антисоциальное действие индивида).