Файл: Петрарка Ф. Лирика.doc

Cclxxii

Уходит жизнь - уж так заведено, -

Уходит с каждым днем неудержимо,

И прошлое ко мне непримиримо,

И то, что есть, и то, что суждено.

И позади, и впереди - одно,

И вспоминать, и ждать невыносимо,

И только страхом божьим объяснимо,

Что думы эти не пресек давно.

Все, в чем отраду сердце находило,

Сочту по пальцам. Плаванью конец:

Ладье не пересилить злого шквала.

Над бухтой буря. Порваны ветрила,

Сломалась мачта, изнурен гребец

И путеводных звезд как не бывало.

Cclxxiii

Зачем, зачем даешь себя увлечь

Тому, что миновалось безвозвратно,

Скорбящая душа? Ужель приятно

Себя огнем воспоминаний жечь?

Умильный взор и сладостная речь,

Воспетые тобой тысячекратно,

Теперь на небесах, и непонятно,

Как истиною можно пренебречь.

Не мучь себя, былое воскрешая,

Не грезой руководствуйся слепой,

Но думою, влекущей к свету рая, -

Ведь здесь ничто не в радость нам с тобой,

Плененным красотой, что, как живая,

По-прежнему смущает наш покой.

Cclxxiv

Покоя дайте мне, вы, думы злые:

Амур, Судьба и Смерть - иль мало их? -

Теснят повсюду, и в дверях моих,

Пусть мне и не грозят бойцы иные.

А сердце, - ты, как и во дни былые,

Лишь мне ослушно, - ярых сил каких

Не укрываешь, быстрых и лихих

Врагов моих пособник, не впервые?

В тебе Амур таит своих послов,

В тебе Судьба все торжества справляет,

И Смерть удар свой рушит надо мною -

Разбить остаток жизни угрожает;

В тебе и мыслям суетнейшим кров;

Так ты одно всех бед моих виною.

CCLXXV

Глаза мои! - зашло то солнце, за которым

В нездешние края пора собраться нам...

Мы снова будем с ним, - оно заждалось там, -

Горюет, судит нас по нашим долгим сборам...

О слух мой - к ангельским теперь приписан хорам

Тот голос, более понятный небесам.

Мой шаг! - зачем, за той пускаясь по пятам,

Что окрыляла нас, ты стал таким нескорым?

Итак, зачем вы все мне дали этот бой?

Не я причиною, что убежала взгляда,

Что обманула слух, что отнята землей, -

Смерть - вот кого хулить за преступленье надо!

Того превознося смиренною хвалой,

Кто разрешитель уз, и после слез - отрада.

Cclxxvi

Лишь образ чистый, ангельский мгновенно

Исчез, великое мне душу горе

Пронзило - в мрачном ужасе, в раздоре.

Я слов ищу, да выйдет боль из плена.

Она в слезах и пенях неизменна:

И Донна знает, и Амур; опоре

Лишь этой верит сердце в тяжком споре

С томленьями сей жизни зол и тлена.

Единую ты, Смерть, взяла так рано;

И ты, Земля, земной красы опека,

Отныне и почиющей охрана, -

Что ты гнетешь слепого человека?

Светил любовно, нежно, осиянно

Свет глаз моих - и вот угас до века.

Cclxxvii

Коль скоро бог любви былой завет

Иным наказом не заменит вскоре,

Над жизнью смерть восторжествует в споре, -

Желанья живы, а надежда - нет.

Как никогда, страшусь грядущих бед,

И прежнее не выплакано горе,

Ладью житейское терзает море,

И ненадежен путеводный свет.

Меня ведет мираж, а настоящий

Маяк - в земле, верней, на небесах,

Где ярче светит он душе скорбящей,

Но не глазам, - они давно в слезах,

И скорбь, затмив от взора свет манящий,

Сгущает ранний иней в волосах.

Cclxxviii

Она во цвете жизни пребывала,

Когда Амур стократ сильнее нас,

Как вдруг, прекрасна без земных прикрас,

Земле убор свой тленный завещала

И вознеслась горе без покрывала, -

И с той поры я вопрошал не раз:

Зачем не пробил мой последний час -

Предел земных и вечных дней начало,

С тем чтобы радостной души полет

За ней, терзавшей сердце безучастьем,

Освободил меня от всех невзгод?

Однако свой у времени отсчет...

А ведь каким бы это было счастьем -

Не быть в живых сегодня третий год!

Cclxxix

Поют ли жалобно лесные птицы,

Листва ли шепчет в летнем ветерке,

Струи ли с нежным рокотом в реке,

Лаская брег, гурлят, как голубицы, -

Где б я ни сел, чтоб новые страницы

Вписать в дневник любви, моей тоске

Родные вздохи вторят вдалеке,

И тень мелькнет живой царицы.

Слова я слышу... "Полно дух крушить

Безвременно печалию, - шепнула, -

Пора от слез ланиты осушить!

Бессмертье в небе грудь моя вдохнула,

Его ль меня хотел бы ты лишить?

Чтоб там прозреть, я здесь глаза сомкнула"

CCLXXX

Не знаю края, где бы столь же ясно

Я видеть то, что видеть жажду, мог

И к небу пени возносить всечасно,

От суеты мирской, как здесь, далек;

Где столько мест, в которых безопасно

Вздыхать, когда для вздохов есть предлог, -

Должно быть, как на Кипре ни прекрасно,

И там подобный редкость уголок.

Все полно здесь к любви благоволенья,

Все просит в этой стороне меня

Хранить любовь залогом утешенья.

Но ты, душа в обители спасенья,

Скажи мне в память рокового дня,

Что мир достоин моего презренья.

Cclxxxi

Как часто от людей себя скрываю -

Не от себя ль? - в своей пустыне милой

И слезы на траву, на грудь роняю,

Колебля воздух жалобой унылой!

Как часто я один мечту питаю,

Уйдя и в глушь, и в тень, и в мрак застылый,

Ее, любовь мою, ищу и чаю,

Зову от властной смерти всею силой!

То - нимфа ли, богиня ли иная -

Из ясной Сорги выходя, белеет

И у воды садится, отдыхая;

То, вижу, между сочных трав светлеет,

Цветы сбирая, как жена живая,

И не скрывает, что меня жалеет.

Cclxxxii

Ты смотришь на меня из темноты

Моих ночей, придя из дальней дали:

Твои глаза еще прекрасней стали,

Не исказила смерть твои черты.

Как счастлив я, что скрашиваешь ты

Мой долгий век, исполненный печали!

Кого я вижу рядом? Не тебя ли,

В сиянии нетленной красоты

Там, где когда-то песни были данью

Моей любви, где плачу я, скорбя,

Отчаянья на грани, нет - за гранью?

Но ты приходишь - и конец страданью:

Я различаю по шагам тебя,

По звуку речи, лику, одеянью.

Cclxxxiii

Ты красок лик невиданный лишила,

Ты погасила, Смерть, прекрасный взгляд,

И опустел прекраснейший наряд,

Где благородная душа гостила.

Исчезло все, что мне отрадно было,

Уста сладкоречивые молчат,

И взор мой больше ничему не рад,

И слуху моему ничто не мило.

Но, к счастью, утешенье вновь и вновь

Приносит мне владычица моя -

В другие утешенья я не верю.

И если б свет и речь Мадонны я

Мог воссоздать, внушил бы я любовь

Не то что человеку - даже зверю.

Cclxxxiv

Столь краток миг, и дума столь быстра,

Которые почиющую в Боге

Являют мне, что боль сильней подмоги;

Но счастлив я - судьба ко мне добра.

Амур, все тот же деспот, что вчера,