Файл: Пронина.doc

12 См.: Эриксон э. Кризис идентичности. М.,

1998.

163

ность к чему-то непреходящему, великому и вечному, будь то Природа, Община, Бог, Идея, Дело, к тому, что, по словам Э. Эриксона, «значит больше, чем его собственная жизнь», чело­век несет в своих сакральных ценностях ощущение бессмертия и вечности: вечности возрождения природы, вечности рода, вечно­сти Бога, вечности души, вечности добра, справедливости и т.д. Отсюда разнообразные формы предощущения бессмертия, ко­торые переживаются индивидом в своем следовании морали «Сверх-Я», от вариантов биологического бессмертия (в потомках) до бессмертия души и непреходящей ценности свершений. Этого лишено гедонистическое сознание и драйв-мышление, и нет бо­лее мрачного и безнадежного мироощущения, когда конец абсо­лютен, а жизнь полна случайностей.

В свете вышесказанного понятно, почему концепция 3. Фрейда при своем появлении вызвала не только повышенный интерес публики, но и резкое сопротивление тех, кто рассчиты­вал на прогресс разума или мечтал о царстве всеобщей справед­ливости, кто уповал на религию или, подобно руссоистам, утвер­ждал, что «человек от природы добр», кто ценил «тихие семейные радости» или просто страшился отчаяния. Но модель личности, выстроенная 3. Фрейдом, стала универсальным рабочим инстру­ментом гуманитарной науки, потому что многое объясняла, мно­гое врачевала, многое прогнозировала и много находила подтвер­ждений в прошлом. Категории «ОНО», «Я» и «Сверх-Я» обнару­живались в любом состоянии, любой личности, любой эпохе.

Антиномия смерти—бессмертия, инстинкта—духа, материаль­ного—сакрального, принципа удовольствия—принципа реально­сти стояла перед человеком всегда, и периодически высвобождал­ся то один, то другой полюс, никогда не побеждая окончательно. Периодичность, можно сказать, цикличность таких колебаний особенно заметна по Средневековью, когда мистическая и порой удушающая атмосфера истовой религиозности и жесткой сослов­ности раз в год взрывалась неудержимым, стихийным карнава­лом, поощрявшим крайнюю разнузданность нравов и даже ко­щунство в отношении церковных обрядов и иерархов. Карнаваль­ная жизнь была в полном смысле «перевернутой реальностью». Королем избирался дурак, речь перестраивалась на фамильяр­но-площадной лад, серьезность и чинность уступали место глум­лению, а скромность и самоограничение сменялись обжорством и сексуальной распущенностью. Церковь пыталась и не смогла запретить карнавалы. Они продолжались, несмотря на угрозу каз­ней и пыток.

Что в психологическом смысле представлял из себя карнавал, становится ясно, если вспомнить, что одним из центральных об-

164 _

разов-масок народного действа была... смерть. Вообще мотивы биологических отправлений, сексуальности и смерти царили на _карнавале, и для людей на все это время исчезали все табу. Каж­дой ощущал себя частью биологической природы, что называет­ся, «по ту сторону добра и зла», и в порыве экстаза жизнь снова оказывалась изначальным хаосом, а смерть неотъемлемой ее ча­стью. Принцип удовольствия становился единственным ориенти­ром, поиск наслаждения — единственным занятием. Снятие сак­ральных табу и ограничителей превращало человека в биологиче-cisoe существо и вместе с радостью непосредственного существо­вания открывало шлюзы страха — страха последнего конца, стра­ха неопределенности и хаоса. И этому космическому страху, до словам выдающегося культуролога XX в. М.М. Бахтина (1895—1975), противопоставлялась не вечность духа, а материаль­ное же начало в самом человеке¹³.

!, Но вот на что следует обратить внимание. Все знали, что карнавал в строго определенный день закончится. Все знали, что яшзнь вернется в привычное русло, но потом в строго определен-ный день карнавал начнется заново. Это был традиционный дакл, близкий круговороту времен года, но всякий раз требова-. лось сознательное переключение психики. И всякий раз она , безотказно переключалась. Казалось бы, люди владели ситуацией. sHo на самом деле ситуация овладевала людьми. Психоанализ инее и на совсем другом материале описал неподконтрольную гь такого механизма переключения, зафиксировав, что если тательное «Я» временно снимает свои защитные механизмы, 1*» это ведет к переходу на дологический («первичный», по терми-гогии Фрейда) тип мышления, присущий бессознательному, господствуют Эрос и Танатос, борются «влечение к жизни» и Яйчение к смерти»¹⁴. Но отсюда можно сделать еще и вот какой эд: карнавальное погружение в хаос не приводило к необра-1Мым последствиям в психике, потому что действовал внешний улятор — ритуал карнавального действа: время и порядок вий, набор масок, сценарий интермедий типа «Выборы ко-дураков» и т.п. Ритуал карнавала был «религией наизнанку», тем не менее религией в том смысле, что связывал людей, ак­тируя четкие комплексы надличностных архетипов коллек-Мюго бессознательного, придавая индивидуальным пережива-общинную значимость, а потому и непреходящий смысл. *ыденная религия и «религия наизнанку», каждая со своей сто-

ш

'•" См.: Бахтин М. Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренес-"*" • М, 1965. С'^м См.: Фрейд 3. Остроумие и его отношение к бессознательному. М., 1925.

165

роны; на бытовом уровне разряжали напряжение психоисториче­ской антиномии Средневековья, поддерживая баланс природно­го—духовного, смерти—бессмертия, желания—необходимости, в конечном счете бессознательного—сознания...

Рационализм означал всемирно-историческую попытку опе­реться только на одну сторону антиномической природы человека — сознание. Как уже говорилось, последующее разочарование в способности человеческого разума защитить от хаоса, обеспечить порядок и смысл существования вызвало желание отказаться от порядка и смысла вообще, прежде всего в теоретическом плане. Природное начало в человеке стало рассматриваться как единст­венно достоверный факт. Но пути назад уже не было. Если ра­ционализм стал выражением эмансипации от внешнего мира, то психоанализ вел к эмансипации от мира внутреннего. Вследствие отчуждения и десакрализации интрапсихических ценностей, ко­торые теперь представлялись как продукты психической защиты (по Фрейду) от страха смерти и социального давления («угрозы кастрации» или остракизма), распадались «базовые иллюзии» бес­смертия, справедливости, богоустроенности и осмысленности мира, бывшие основой психической адаптации. Через осознание своей конечности и незащищенности человек подходил к осмыс­лению случайности, хаоса, влечения...

Базовые категории сознания претерпели очередную транс­формацию и легли в основу новой картины мира и весьма специ­фической парадигмы мышления. Принципиально важно, что и позитивизм и инстинктивизм отказывались от трансцендентных абсолютов (в виде Бога или истины) и нравственного императи­ва. Место духовных абсолютов (истины или Бога) заняли эмпи­рические достоверности: успех (у позитивистов) или смерть (у ге­донистов). Императив перестал быть средоточием сакральности и понимался как физическая необходимость: практическая выгода (у позитивистов) или потребность в удовольствии (у гедонистов). Гуманизм, основанный на обожествлении человека — его разума, великодушия, справедливости и т.д., — скептически переосмыс­ливался, временами переходя в воинствующую мизантропию. Мир не воспринимался более как разумный (упорядоченный и Богоподобный) и потому перестал быть антропоморфным в гла­зах ученых, многие из которых переживали это как личную утра­ту. Но, строго говоря, антропоморфным переставал быть не толь­ко мир, но и человек, который тоже утратил разумность и пред­стал как вместилище или орудие стихийных природных сил, из­начально чуждое нравственности и какого бы то ни было альтру­изма. Оба главные психологические течения того времени — би­хевиоризм и психоанализ — при всем внешнем различии пыта-

166

? лись рассматривать человека с позиций в равной степени неант­ропоморфных. Бихевиоризм перешел на изучение животных, рас­сматривая их как психологический аналог человека. Психоанализ сконцентрировался на исследовании биологических инстинктов у душевнобольных, лишенных возможности контролировать свои влечения, экстраполируя затем свои выводы на психику всех лю­дей и народов. И нельзя упускать из виду, что и те и другие до­бились поразительных научных результатов.

Позитивистская линия дала начало современному релятиви­стскому мышлению, основанному на принципах относительно­сти, дополнительности, стохастичности, вероятности. Вне этого подхода невозможно было бы открытие виртуальных частиц, создание квантовой теории, анализ порождающих грамматик, разработка искусственных языков программирования. ₍ Линия иррационализма дала начало новой психологии, пре-

% 1 вратив ее в эффективный исследовательский и терапевтический f, i инструмент, применимый как в индивидуальном, так и массовом порядке. Психические процессы и их влияние на социальную pe­lf альность стали теперь предметом объективного изучения и даже программирования, лишаясь при этом какого бы то ни было ант­ропоморфизма. Следствием многочисленных психологических и кросс-культурных изысканий такого рода стало осознание нрав­ственной автономии личности (самостоятельный выбор мораль-«ных правил вплоть до формирования собственной квазирелигии) s и толерантность к иным системам и взглядам; развитие изощрен­ных методов промывания мозгов и овладение приемами социаль­ной защиты от манипулятивного воздействия; укрепление суве­ренности индивидуального сознания по отношению к коллектив­ным процессам и ухудшение коммуникабельности... Как видно, каждое из новообразований антиномично. Например, десакрали-гзация механизмов психической регуляции приводит, с одной сто­роны, к дегуманизации, попыткам глубинной манипуляции и психотеррору, а с другой — к эмансипации от коллективного со­знания и социального контроля, к защите суверенности личности f)U в итоге интериоризации великой концепции прав человека. j Причем обе стороны неустранимы. Развитие их может идти па­раллельно, вызывая сшибки сознания, порождая как адекватные, '■Wuc и неадекватные реакции.

* С чисто научной точки зрения парадигма собственно драйв-Мышления исторически бесперспективна. Это слепая ветвь. Свое­го рода аппендикс. В качестве самодовлеющего умонастроения т-Ифайв-мышление приводит к безграничному гедонизму (сексуаль­ной распущенности, наркомании, анархии) и самоуничтожению (отчаянию, безнадежности, суициду). Как преходящее состояние

167

в момент релаксации, стресса, подросткового созревания, «карна­вала», кризиса, революции оно способствует смене идентичности, сбросу невыносимого напряжения через кратковременный воз­врат к собственной биологической природе. Долговременное пре­бывание в этом состоянии равнозначно затянувшемуся наркозу — можно навсегда утратить сознание и саму жизнь. Это относится как к отдельному человеку, так и к социуму в целом. Закат всех цивилизаций сопровождался активизацией гедонистических тео­рий и господством драйв-мышления в массовой среде. В некото­рых случаях это способствовало смене культурной парадигмы (исторической идентичности социума) и приводило к воцарению новых идеологем, как правило, аскетического характера, отрица­ющих ценность чувственных наслаждений в пользу сверхчув­ственного, трансцендентного. Классический пример — закат Античности, падение Римской империи и превращение христи­анства во всеевропейскую религию.

Путь от буржуазных революций к современной демократии, от третьего сословия к среднему классу, от индустриального бума к постиндустриальному обществу потребления сопровождался бурным ростом числа вовлекаемых в общественные пертурбации людей. Все становилось массовым: конвейерное производство, профессиональное обучение, политические движения, поп-искус­ство и прочее, и прочее, и прочее. Но психологически самое важ­ное заключалось в том, что человек получал множество вариантов выбора, и выбор его, по определению, был свободным. Ни общи­на, ни религия, ни идеология, ни экспертиза не имели права официально запретить или насильственно отменить личное реше­ние. И это в корне меняло психоисторическую ситуацию, как бы сильны ни были традиции.

Дело в том, что к этому времени на самые главные из «про­клятых вопросов»: «свобода вероисповедания», «выборность влас­ти», «отмена сословных привилегий», «всеобщее образование», «защита собственности», «поддержка личной инициативы и пред­приимчивости» и т.д. — уже был дан приемлемый ответ. Фигура­льно говоря, принцип реальности позволял теперь переключиться на принцип удовольствия. Разумеется, не для всех и, разумеется, не в периоды экономических кризисов, военных конфликтов и революций. Но все-таки вышедший на авансцену истории массо­вый человек мог выбирать не способ выживания, а стиль жизни. А это выбор — свободный и личный, можно сказать, интимный, на основе собственных желаний. Сознание как бы отодвигает на второй план императивы коллективного бессознательного, рели­гии, идеологии, опыта и прислушивается к импульсам индивиду­ального бессознательного. Но в индивидуальном бессознатель-