Файл: Пронина.doc

летия от Рождества Христова и которого желали как избавления от всех житейских и духовных напастей. Однако смятение чувств современного человека в принципе иное. Оно порождено не столько отвращением к тем или иным обстоятельствам жизни, сколько ясным осознанием, что эти обстоятельства устранять нельзя.

Нельзя остановить экономическую экспансию, хотя мир на грани экологического коллапса, потому что мировой порядок не выдержит глобального снижения производства.

Нельзя немедленно отказаться от ядерного оружия, потому что «равновесие страха» обеспечивает самосохранение челове­чества.

И так чуть ли не до бесконечности. В любой сфере деятель­ности, от международной политики до домоводства, человек ока­зался в ситуации, когда продолжение традиционной деятельности угрожает всему роду человеческому, а прекращение этой самой деятельности имело бы катастрофические последствия. Обще­ственная жизнь предстает человеку как объективировавшаяся апория, то есть интеллектуально-нравственная проблема, не до­пускающая однозначного выбора, потому что взаимоисключаю-*щие решения одинаково правильны и одинаково необходимы. Поэтому поступки современного человека нередко необъяснимо противоречивы, непонятны для него самого, как говорят психо-

• логи, «амбивалентны», то есть с равным основанием позволяют предполагать прямо противоположные мотивы и взаимоисключа­ющие чувства.

Общественная мысль оказалась в плену политических анти­номий, то есть сшибки концепций взаимоисключающих, опро-• вергающих друг друга, но в то же время производящих впечатле­ние, что по отдельности они могут быть с одинаковой убедитель­ностью доказаны в качестве правильных. Социально-политиче­ское осмысление проблемы ядерного оружия с самого момента его изобретения — характерный в этом отношении пример.

Термин «антиномия» предложен был профессором логики Марбургского университета Рудольфом Гокленом (1547—1628) в 1613 г. Но само явление логической несообразности было в цент­ре внимания философов от Античности до наших дней. И все-та­ки со времен Аристотеля «не было найдено ни одного решения, с которым бы все согласились»⁸.

Великий Кант (1724—1804) сформулировал несколько анти­номий, которые предохраняют разум от тщетных попыток по­знать мир «вещей-в-себе» и одновременно застраховывают веру от посягательств разума. Он либо «разводил» два уточняющих ре-

Клини С.К. Введение в математику. М., 1957. С. 42.

10

11

шения в разные стороны, либо вообще «снимал» вопрос об их ре­шении. В теоретическом плане это допустимо, конструктивно и психологически безопасно. Но социально-политические антино­мии — дело совсем иное. Для огромного числа людей это психи­ческая реальность, в которой сливаются душевные влечения и объективные перспективы существования и которая поэтому не­отступно требует практического разрешения в реальности социа­льной. Так что ни «развести» позиции, ни «снять» вопрос безбо­лезненно не удается. Отсюда раздрай психики и эксцентризм по­ведения, которые становятся типологическими чертами совре­менного человека.

Антиномичность и общественной мысли, и мироощущения масс — психологический итог XX в. Поэтому любые ответы на проклятые вопросы прошлого «Кто виноват?» и «Что делать?» оборачиваются только новой виной и новыми провалами, потому что изначально односторонни, а значит, и саморазрушительны. Крах бесчисленных идеологических доктрин прошлого показыва­ет, что так оно было и прежде. Но теперь это становится само­очевидным, и на первый план общественного сознания выходит изначально иной вопрос: «Как быть?».

«В ядерную эпоху человечество должно выработать новое по­литическое мышление, новую концепцию мира, дающую надеж­ные гарантии выживания человечества... Человечество достойно лучшей участи, чем быть заложником ядерного ужаса и отчая­ния...» — говорится в «Делийской декларации о принципах сво­бодного от ядерного оружия и ненасильственного мира» (1986), подписанной Михаилом Горбачевым и Радживом Ганди. Вообще концепция «нового мышления для нашей страны и всего мира», которую М.С. Горбачев выдвинул еще будучи Генеральным сек­ретарем ЦК КПСС, содержит немало положений, продвинутых, казалось бы, за ограничительные барьеры политических антино­мий современности:

«Нельзя переносить идеологические разногласия в сферу межгосударственных отношений... ибо идеологии могут быть по­лярными...»;

«Безопасность неделима, противники вынуждены стать парт­нерами»;

«В компромиссе надо искать не победы, а консенсуса, доби­ваясь, чтобы были соблюдены интересы не только превалирую­щей, но и уступающей стороны»⁹.

На Западе никто не возражал. Горбачеву даже присудили Но­белевскую премию мира. Советская общественность тоже была

⁹ Горбачев М.С. Перестройка и новое мышление для России и всего мира. М., 1988. С. 143-146.

12

увлечена идеями перестройки. Но уже через несколько лет страна, принявшая принципы нового мышления, лежала в разва­линах, а другая сторона перестала скрывать, что торжествует победу. «Не впадайте в заблуждение, — сказал президент США Д. Буш (1992), — распад коммунизма не был безусловным явле­нием, для этого потребовалось сильное руководство со стороны президентов, представлявших обе партии. Без их прозорливости и помощи американского народа Советский Союз и сегодня был бы сильной сверхдержавой, и мы бы смотрели в лицо ядерной угрозе»¹⁰.

Многие политологи видят в эгом доказательство ущербности самой концепции Горбачева. Она и в самом деле сформулирована неосмотрительно и прозвучала как пропагандистская доктрина, прикрывающая капитуляцию в «холодной войне». Но для любой из сторон в условиях социальной антиномии капитуляция такая же односторонность, как и победа. Общий раздрай только усугуб­ляется. Мир потерял биполярность, но сохранил «двойные стан­дарты»:

— это хорошо, что объединяется Германия. И хорошо также, что раздробляется СССР;

— это хорошо, что расчленяется Югославия. И хорошо так­же, что НАТО вводит свои войска в Боснию, пресекая саморазде­ление ее на три мононациональные государства...

Президент России Б.Н. Ельцин провозгласил в противовес концепцию «многополярного мира». А Индия провела испытания ядерного оружия, как бы предупреждая, что способна собствен­ными силами предотвратить расчленение, оккупацию или иное давление извне. Потом еще и Пакистан увеличил собой многопо-люсность мира, взорвав шесть ядерных зарядов в один день.

.Ни одна из роковых антиномий XX в. пока даже не прибли­зилась к разрешению. Более того, все больше политиков цинично используют стрессогенную психоисторическую ситуацию в мани-пулятивных целях.

«В современных политических кампаниях, — подчеркивает знаменитый имиджмейкер Ф. Гоулд, — все большую роль играют тревога и опасения. Современная мировая экономика, изменив­шая характер международных отношений, рост преступности и социальная нестабильность — все это способствует тому, что от­личительными свойствами современного электората становятся неуверенность и сомнения... Не допускайте, чтобы вас изобража­ли несущим ответственность за что-то. Старайтесь всегда быть в таком положении, когда судят дела вашего соперника, а не

Речь Дж. Буша на XXXV очередном съезде республиканской партии // Ком­сомольская правда. 1992. 22 авг.

13

ваши»¹¹. Замысел прозрачен: повлиять на выбор в момент голо­сования, то есть, по сути, на индивидуальное поведение, но по­влиять через массовые психические состояния, коллективные чувства и общественное мнение. Суверенность личности и адек­ватность реакций индивида в таком случае зависят от осмысле­ния оперативной информации, то есть в конечном счете от того, что выше было определено как творчество в момент коммуници-рования.

В психологическом плане массовая коммуникация — лично­стная проблема. Как показывают эксперименты американского психолога Дж. Розена, интеллектуальная жизнь современного че­ловека состоит в основном в кодировании и декодировании мас­совых символов, а его жизненный успех зависит от скорости и адекватности понимания телевизионных образов¹². А для профес­сионального журналиста это общее положение отягощается тем, что именно ему приходится запускать первую версию символиза­ции да еще практически синхронно развитию событий. Это осо­бый настрой сознания. «Я уже говорил о нашей журналистской страсти искать во всем символику, — подчеркивает знаменитый известинец М. Стуруа, — об этом нашем профессиональном роде недуга, от которого, по-видимому, можно избавиться лишь тогда, когда этот недуг сведет тебя в могилу»¹³. Это, действительно, психологически небезопасная работа.

Дело в том, что социально-политическая антиномия, которая рассматривалась выше как психологический итог XX в., в том или ином ее житейском проявлении ощущается всеми как безот­лагательная потребность, что называется «злоба дня», и становит­ся поэтому психологическим импульсом журналистского творче­ства. В конечном счете именно «злоба дня» обращает человека к массовой коммуникации с проклятыми вопросами «Кто вино­ват?», «Что делать?» и «Как быть?». Но разумно ли требовать от журналиста правильных ответов, если антиномия в том и состо­ит, что решения не имеет?

Как живой человек, журналист не может избежать человече­ских заблуждений. Однако логика профессии и технология мас­совой коммуникации позволяют ему продвинуться в разрешении антиномий так далеко, как ни в каком другом виде творчества. И вот как это бывает.

Когда молдавские волонтеры разгромили и разграбили Бен-деры (19 июня 1992 г.), телеведущий начал очередной выпуск но-

иГоудд Ф. Стратегическое планирование избирательной кампании. М., 1996. С. 143-144.

URosen J. Television and Technology // Et cetera. 1981. Vol. 38. hk 2. P. 162-166. ^,3Cmypya M. Время: по Гринвичу и по существу. М., 1969. С. 52.

14

востной программы «Время» с краткого сообщения о факте, до­бавив, что собственный корреспондент Сергей Фатеев был на ме­сте событий и его репортаж будет подготовлен к эфиру в конце передачи.

Перед самым прогнозом погоды телеведущий объяснил, что из Молдавии трансляцию не разрешили, журналисту удалось тай­но выехать в Одессу, чтобы передать оттуда репортаж по прово­дам. И картинка пошла почти без текста:

Горящий город с вертолета. Клубы дыма над коробками зда­ний без крыш...

Бой на улице. Журналист в зоне действительного огня. Лицо, с которого словно стерта мимика. Пластика преодоления страха. Как будто видишь так называемый «свист пуль».

Вдоль сельской дороги вереница огромных авторефрежирато-ров. Пробуждающая приятные воспоминания эмблема «Молд-плодоовощ» на каждой машине. Журналист открывает задние двери фургона — холодильник полон трупов. Второй фургон — гора трупов. Третий....

Тираспольское кладбище. Похороны местных ребят. Беско­нечная череда родственниц в черных платках и платьях. Женское горе. Оператор опускает камеру. К нему с криком бросается жен­щина: «Нет! Снимайте! Пусть все видят, что у нас творится!»...

Это было как сенсация и катарсис разом. Миллионам людей синхронно, одномоментно и с непреложностью факта было рас­крыто, что за благородными речами о «суверенитете», «нацио­нальных интересах», «имперских замашках», «недопустимости вмешательства» не осталось ничего, кроме разбоя, смертоубийст­ва и грабежа, кроме жажды власти и наживы.

Страна пережила шок. Немедленно был отправлен в отставку твердивший о «принципиальном невмешательстве» командующий Приднестровской армией. Под псевдонимом (!) «полковник Гу­сев» в Тирасполь полетел новый командарм. В Кишиневе тоже поняли, что ни оправдывать, ни замалчивать бендерскую опера­цию просто невозможно, и согласились начать переговоры. Вой­на остановилась.

Новому командующему Приднестровской армией не при­шлось делать ничего, кроме крутых заявлений. И все же в благо­дарном общественном мнении России он уже под собственным именем — генерал Александр Лебедь — стяжал славу «силови­ка-миротворца». А о журналисте забыли. (Сергей Фатеев после тираспольского репортажа получил премию (цветной телевизор) и был переведен в Тюменскую область, где позднее стал работать на радио.) Не в последнюю очередь потому, что он сам как бы отстранился от события. Он только фиксировал происходящее, не проявляя личных чувств, не высказывая собственных оценок.

15

-Это не от бесчувственности, недомыслия или недостаточной ква­лификации. Как раз наоборот - это проявление сугубого про­фессионализма. Это репортаж в классической чистоте жанра: «сообщение, отражающее поступательное развитие реального со­бытия с предельной наглядностью, порождающей "эффект при­сутствия"»¹⁴. В конце концов это просто профессиональный при­ем, стимулирующий творчество-в-процессе-коммуницирования в массовой аудитории. Благодаря эффекту присутствия информа­ция воспринимается как данность, на уровне переживания, в котором задействуются все резервы психики, поскольку без комментария-подсказки прогнозировать последствия приходится самому. Личный опыт расширяется до социального масштаба с неизбежными при этом ошибками, но и с внезапными прозрени­ями, которые меняют людей и мир.

Но ведь технология репортажа известна каждому журналисту. И, к примеру, о чеченских событиях телерепортеры делали даже более жесткие, жутко-натуралистические, сенсационно-жестокие передачи, а общественный катарсис никак не наступал и война только разгоралась. Увы, сказалось то, что журналисты сами сде­лались волонтерами пропагандистского фронта квазигражданской войны. Отсюда неизбежная односторонность, саморазрушитель­ная при осмыслении социально-политических антиномий. Харак­терный пример приводится в статье «Час пикейных жилетов»¹⁵.

«Когда чеченцы стали брать в заложники журналистов, разо­биженный подобной неблагодарностью пикейный жилет Л. начал перечислять заслуги своих коллег перед бойцами Ичкерии. Один сюжет особенно показателен. Л. рассказал, как по "просьбе" Мовлади Удугова в телевизионный репортаж о выступлении Ду­даева была внесена так называемая "перебивка". По словам Л., в речи мятежного генерала целый абзац, содержащий угрозы и оскорбления в адрес Президента и народа России, был заменен на благородно-трогательный текст диктора, который звучал до тех пор, пока Дудаев не впал в более спокойный тон и его голос разрешалось снова запустить в эфир. Элементарная технологиче­ская операция — и общественность России введена в заблужде­ние, лишена возможности правильно оценить и личность Дудае­ва, и планы сепаратистов, и характер противоборства централь­ной и региональной властей... Как ни крути, это акт цензуры. В Конституции РФ и в "Законе о СМИ" говорится, что цензуры в России нет, а цензура — вот она, и даже без краски смущения. Когда-нибудь историки дадут прямой ответ, кто цензурировал не­которые российские телеканалы: сами пикейные жилеты, их хо-