Файл: Психология журналистского творчества.doc

3 Hornby a.S. Oxford Advanced Learner's Dictionary of Current English. Oxford University Press, 1987. P. 918.

189

его способностями и окружением, определяется тем, что он сдела­ет из самого себя. В концентрационном лагере, например, в этой живой лаборатории и в испытаниях на этой земле, мы были свиде­телями того, что некоторые из наших товарищей вели себя, как свиньи, в то время как другие были святыми. Человек имеет в себе обе эти возможности, и то, которая из них будет актуализирова­на, зависит от его решения, а не от условий».

Есть нечто величественное в том, что ученый, прошедший через Освенцим (который был в прямом смысле «фабрикой смер­ти»), образно называет концлагерь «живой лабораторией», где ему в непосредственном опыте открылся феномен самотрансценден-ции человека. Но дальнейшее теоретическое осмысление им «ис­пытаний на этой земле» не менее существенно. Ведь установлен­ное В. Франклом существование нусогенных неврозов означает, что отказ от самотрасценденции (безразлично, по слабости, глу­пости, трусости или соблазну) мстит за себя психическими трав­мами, перерождением и даже гибелью личности. А эффективное лечение нусогенных неврозов методом франкловой логотерапии практически доказывает, что человеку свойственна внутренняя потребность в трансценденции, столь же изначальная и неизбыв­ная, если хотите, инстинктивная, как потребность в самосохране­нии, самоуважении или продолжении рода.

Самотрансценденция фантастически расширяет возможности человека. В этом отношении личный опыт В. Франкла показате­лен, но не уникален. 26 июля 1933 г. богослов и искусствовед Павел Александрович Флоренский (1882—1937) был осужден осо­бой тройкой ОПТУ на 10 лет и из тюрьмы уже не вышел. «17 ав­густа 1934 г., — пишут биографы, — Флоренский неожиданно был помещен в изолятор лагеря "Свободный", а 1 сентября от­правлен со спецконвоем в Соловецкий лагерь особого назначе­ния. 15 ноября 1934 г. он начал работать на Соловецком лагер­ном заводе йодной промышленности (Йодпром), где занимался проблемой добычи йода и агар-агара из морских водорослей и сделал более десяти запатентованных научных открытий и изобретений». «Трагическое окончание жизни осознавалось П.А. Флоренским как проявление всеобщего духовного закона», — подчеркивают биографы, приводя строки из последнего письма этого замечательного человека: «Ясно, что свет устроен так, что давать миру можно не иначе, как расплачиваясь за это страдани­ями и гонениями» (1937). Но тем более убедительно звучит за­ключительный аккорд биографии: «На самом деле трагична не судьба Флоренского, а трагично время, в которое он жил, трагич­на культура, которая оказалась неспособной вместить в себя мыс-

190

, священника и ученого» . У летчика Алексея Маресьева и ампутированы ступни обеих ног. Но он вернулся в строй, -гвовал в воздушных боях и сбил еще несколько фашистских ТиаМОлетов. Для подвижничества такого рода одной «сознательно-(*вги* маловато. Нужна глубинная устремленность, на которую от-*)доваются все силы души, каждая клеточка тела. Характерный в ^этом отношении пример — история А.И. Солженицына. После -йЬвобождения он ощутил себя обязанным рассказать миру все, |||то знал о сталинских лагерях. Но вскоре, еще ничего толком не маписав, он узнает, что болен и что у него рак. Нетрудно пред­оставить, какого интеллекта, мастерства и мужества потребовал от Писателя опубликованный через много лет «Архипелаг ГУЛАГ». Ifto как объяснить факт, что организм бывшего «ЗК» преодолел .-практически неизлечимый недуг?

' Психологическое открытие В. Франкла, добытое опытным, чтобы не сказать экспериментальным, путем, было теоретически Предсказано, словно бы вычислено Карлом Ясперсом (1883— Щ969) еще в 1931 г. Тогда в Европе ученые-гуманитарии подводи­ли духовные итоги Первой мировой войны. Многие ощущали =себя на развалинах цивилизации. Ни одна из привычных пара-•''дигм мышления не обеспечивала эффективного поведения в ли-i шившемся порядка, антигуманном мире. Книга О. Шпенглера (1880—1936) «Закат Европы», предрекавшая гибель культуры и «наступление нового варварства», стала философским бестселле­ром 20-х годов прошлого века. Книга К. Ясперса «Духовная си­туация эпохи» была даже реалистичнее в анализе и жестче в 5 прогнозе. Изучая состояние массового сознания, автор пришел к выводу о неизбежности тоталитаризма. Но Ясперс сохранил фи­лософский оптимизм. Он понял, что тоталитаризм в конце кон­цов рухнет, встретив неодолимое препятствие в самом феномене личности, потому что человек, даже когда не в силах предотвра­тить трагические повороты истории, в глубине души верен своим убеждениям, живет и действует так, как будто отстаиваемые им принципы могут восторжествовать в будущем. Такова судьба-призвание человека, его самобытная самость, или экзистенция (от лат. exsistentia — существование), нечто определяющее глу­бинное переживание субъектом своего открытого миру бытия. В этом человек — каков он есть в отличие от того, что думают о нем другие и чем он кажется себе самому. Это подлинное бытие, в котором человек, по словам Ясперса, «трансцендирует от себя, как эмпирической индивидуальности, к себе, как самобытной са-

4 Андроник (Трубачев), игумен, Флоренский п.В. Павел Александрович Фло­ренский // Лит. Газета. 1988. 30 сент.

191

мости»⁵. Экзистенция как существование — конечна. Но созна­ние собственной смертности и несовершенства вынуждает чело­века стремиться к вечному, к чему-то имеющему надвременное значение. И потому ощущение неустранимой конечности стано­вится источником подлинной духовности в критические моменты жизни, а «пограничные» или «предельные» ситуации, когда чело­век оказывается перед трагическим выбором, выступают как время подлинного бытия, когда трансценденция к самобытной самости неизбежна и органична, а способность жить и любить с постоянным сознанием хрупкости того, что любишь, придает особую чистоту и одухотворенность переживаниям и поступкам. Отсюда уверенность философа в экзистенциальной готовности личности к подвигу отказа и самопожертвования. Отсюда его на­дежда на стоическое сопротивление людей неизбежным историче­ским обстоятельствам, противоречащим изначальной духовности человека, его стремлению к вечным, безусловным ценностям.

Работы К. Ясперса, М. Хайдеггера (1889—1976), М. Бубера (1878-1965), Н. Бердяева (1874-1948), Л. Шестова (1886-1938) положили основание философии экзистенциализма. Централь­ным пунктом новой парадигмы стало представление, что это у человека есть потребность в вечном и безусловном, а мир всему такому чужд. Безусловное есть только в самом человеке. Человек стремится трансцендировать за пределы своей конечности. Экзи­стенции, таким образом, свойственны одновременно и конеч­ность, и стремление выйти за собственные пределы, а человек живет в предчувствии двоякой угрозы. Во-первых, это, по терми­нологии Хайдеггера, «житейский страх», то есть опасность поте­рять жизнь или жизненные блага. Во-вторых — «онтологический страх», то есть боязнь не найти своего призвания, того предназ­начения, которому стоило бы посвятить свою жизнь. Переформу­лируя описанные выше психоаналитические построения, можно сказать, что человек испытывает два в равной степени безуслов­ных влечения: влечение к жизни и влечение к смыслу. В отличие от человека мир и даже человеческая история лишены какого бы то ни было влечения к смыслу или целеполагания. Мир — это «универсальное не то» (Сартр) или даже «ничто» (Хайдегтер).

Однако бессмысленность внешнего мира делает еще значи­мее присущую человеку жажду смысла, стремление к трансценди-рованию, которое (согласно экзистенциальной концепции) ока­зывается важнее и сильнее влечения к жизни. Именно это преоб­ладание духовности обусловливает абсолютную свободу человека безотносительно к внешним обстоятельствам и событиям. В каж-

s Jaspers К. Philosophie. Bd I—III. S. 40.

192

дый момент своей жизни, осознавая это или нет, человек делает ЭЫбор, исходя из своей экзистенции, ради самоосуществления. Стараясь избежать ответственности и оправдать свое поведение, человек может ссылаться хоть на Божественный промысел, хоть на объективные закономерности, хоть на принуждающие обстоя­тельства, хоть на инстинкты, хоть вообще впасть в беспамятство, отключая собственное сознание. Однако это лишь уловки, лишь попытки скрыть полную вменяемость и свободу воли, абсолют­ирую произвольность поведения.

к Экзистенциализм сам был попыткой разрешения предельной Мировоззренческой коллизии: как выжить и не потерять челове-*|еского облика в неантропоморфном и бессмысленном мире, ${огда уже невозможно опереться на прежние парадигмы. Но йфежде всего это был ответ на концепции гедонизма и иррацио­нализма психоаналитического толка.

Если для иррационалиста человек прежде всего биологиче-юе существо, чуждое морали, духовность которого лишь вынуж­денная мимикрия, обманный маневр под давлением реальности, поведение полностью детерминировано обстоятельствами и ин-шктами, то для экзистенциалиста человек — существо с имма-нтной духовностью и потребностью в трансценденции, а пове-ние его абсолютно свободно и не обусловлено ничем, кроме емления к самоосуществлению и реализации некоего смысла, олучается, что человек ищет смысл не потому, что мир разумно юен, а потому, что иначе жить и выжить невозможно. И тем [ым гуманизм возрождается как апология разумности и спра-(ивости, исходящих от самого человека. Но это не повтор [нципов Ренессанса. Во времена Высокого Возрождения пре­сным и справедливым представлялся мир Божий, и человек 1ал себя венцом мироустройства. Теперь средоточием гума-'стических ценностей предстает не богоустроенный мир и не раведливый закон, а только сам человек, его специфическая ожденная потребность смысла. И нигде в мире гуманистиче-ie принципы реально не существуют, кроме как в природе са­го человека, ищущего смысл своего существования.

Фактически концепция экзистенциализма была недоказуемой

'сиомой, чем-то вроде беспредметной веры. Тем более что мно-

экзистенциалисты отчаянно боролись с любыми попытками

•ективировать трансцендентное в чем-либо внеличностном:

ге, разумности мира, справедливости нации и т.д., рассматри-

это как величайший соблазн человеческого существования,

'темняющий явный трагизм бытия, инспирирующий ослабление

"знания вплоть до потери дееспособности.

193

И это было все, что гуманистическая культура могла про­тивопоставить иррационализму массовых идеологий, гедонизму драйв-мышления, тотальному террору и тотальной пропаганде се­редины XX в. Но так ли уж мало это было?

Экзистенциализм не предложил никаких доказательств и ни­каких гарантий истинности субъективно открываемых смыслов. Но ученые адепты тоталитаризма учуяли смертельную опасность. Даже словарные определения зазвучали как проклятия: «Эк­зистенциализм — крайне реакционная форма субъективного иде­ализма в современной буржуазной философии и литературе (в особенности немецкой и французской); стремится подорвать доверие к науке, доказать бесцельность нравственности и бес­плодность революционной борьбы; одно из средств отравления общественного сознания идеологами империализма»⁶. И надо сказать, что предчувствия их не обманули. Тоталитарные идеоло­гии, как коса на камень, наталкивались на подвижническое сопротивление отдельных лиц и целых народов. Расцвет экзи­стенциализма пришелся на годы Второй мировой войны. Чем не­отвратимее становились угрозы человеческим ценностям, тем шире проявлялись необъяснимая стойкость и высокие порывы духа. В оккупированной Франции посреди полной растерянности тех, кто уповал на «исторический разум», «прогресс», «жизнелю­бие», экзистенциализм открыл источники мужества и нравствен­ной твердости, стал, по сути, боевой доктриной антифашистского Сопротивления. В момент национального унижения своей стра­ны знаменитый писатель, ставший военным летчиком «Сражаю­щейся Франции», Антуан де Сент-Экзюпери (1900—1944) писал в 1941 г.: «Война для нас означала разгром. Но разве должна была Франция ради того, чтобы избавить себя от поражения, не при­нимать боя? Не думаю. И Франция интуитивно пришла к тому же решению: никакие увещевания не заставили ее уклониться от боя. Дух в нашей стране взял верх над разумом»⁷. Этот героиче­ский опыт философски осмыслили и ввели в мировую культуру тоже участники движения Сопротивления и теоретики экзистен­циализма знаменитый писатель Жан-Поль Сартр (1905—1980) и лауреат Нобелевской премии по литературе Альбер Камю (1913-1960).

Но не значит ли это, что экзистенциальное поведение умест­но только в «пограничной ситуации», а во всех остальных случаях жизни действует не человек Ясперса, а человек Фрейда? Ответ на этот вопрос дали психологи страны, географически удаленной от

⁶ Словарь иностранных слов. М., 1953. С. 795.