Файл: Проблема переводимости (Понятие перевода и переводимости).pdf

Узколингвистический подход не может претендовать на роль основного компонента переводоведения, так как не охватывает всего комплекса проблем перевода (отсюда и дискуссии между «лингвистами» и «литераторами» в переводоведении).

Не существует процесса перевода вообще, даже самая абстрактная его модель является отношением между подлинником и переводом и не может строиться без учета общих структурных характеристик любого текста. В идеальном случае сам подлинник диктует оптимальный способ его перевода; «адекватность» как предмет теории перевода подразумевает идеальную схему исходного оригинала, выступающую как обязательный регулирующий принцип и как рамки, в пределах которых действуют все остальные, более конкретные принципы. Так как процесс перевода протекает между двумя текстами, то и общая характеристика этого процесса должна вытекать из особенностей текста вообще.

В переводческой деятельности сливаются три уровня, различаемые в описании культуры: общеязыковое содержание текстов, текстовое содержание и функции текстов. Именно в таком аспекте следует, видимо, понимать Ж. Мунэна. утверждающего, что «филология является переводом», т.е. своего рода «послеизданием» текста и его «предизданием» для перевода. Внутритекстовые связи позволяют выявить лишь то, что является предметом «стандартной поэтики и риторики» и является только первым этапом анализа. Только внетекстовая информация позволяет на этом фоне определить специфические черты текста. Выявление соотношения нейтрального и специфического является одной из центральных проблем анализа текста, особенно в целях перевода [8].

Процесс перевода следует рассматривать как некоторые каналы переключения произведения из одного языка (культуры) в другой и отделить его от каналов восприятия и осмысления перевода. Все принципиальные возможности перевода (перемещения доминанты) должны быть описаны в теоретической модели процесса перевода.

Любой реальный процесс перевода проходит множество этапов, характер которых зависит от индивидуальности переводчика и специфики переводимого произведения. С точки зрения научного описания целесообразно выделить два этапа: анализ и синтез, направленный на подлинник и направленный на перевод (на читателя).

Кроме того, в процессе перевода единая структура художественного текста оказывается включенной в два тина процессов: план выражения перекодируется средствами другого языка и культуры в план выраженин переводного текста, а план содержания транспонируется в план содержания перевода. Если перекодирование является преимущественно процессом лингвистическим и формальным, то транспонирование связано с пониманием содержательной структуры текста (поэтической модели) и является преимущественно процессом литературно-художественным [13].

В методологическом плане следует говорить о взаимосвязанности этих процессов. Но переводческая практика (особенно историческая) вынуждает эти процессы рассматривать и отдельно, т.е. следует говорить об операциональной автономности процессов транспонирования и перекодирования. Исходя из сопоставления «этапности» и «процессуальности», можно предположить, что идеальной реализацией процесса перевода является адекватный перевод. В этом случае на этапах анализа и синтеза, транспонирования и перекодирования сохраняются все особенности взаимосвязей. Из этого вытекает и возможность нескольких адекватных переводов одного подлинника, так как особенности взаимосвязей обоих планов можно сохранить при помощи разных средств.

Существуют следующие (потенциальные и реальные) переводческие тактики [13]:

1. Формальный (макростилистический) перевод. Такой перевода исчерпывается аналитическим перекодированием, т.е. доминанта перевода ориентирована на выражения подлинника, который является основой и для реконструкции плана содержания. Перевод характеризуется в гаком случае эквиметричностью, эквивалентностью, точным соблюдением схем рифм и строфики.

2. Точный перевод является автономным аналитическим перекодированием, т.е. планом выражения подлинника перевод и исчерпывается. Таким переводом является, собственно, подстрочник.

3. Языковой (микростилистический) перевод является синтезирующим перекодированием с доминантой в плане выражения, на основе которого реконструируется план содержания. С этим переводом связываются понятия экзотизирующего, локализующего, а также тропного переводов.

4. Тематический перевод является аналитическим транспонированием с доминантой в плане содержания, из которого вычерпываются и данные о плане выражения. Подчинение плана выражения плану содержания приводит к использованию т.н. чужой формы (например, рифмованный перевод верлибра).

5. Описательный перевод является автономным аналитическим транспонированием. В этом случае мы имеем дело с сознательным отказом от уникальности художественного произведения, хотя в некоторых культурах этот тип перевода весьма распространён (например, прозаическое переложение стихов).

6. Экспрессивный (или рецептивный) перевод является синтезирующим транспонированием с доминантой в плане содержания (т.е. из этого плана вытекают особенности плана выражения). В этом случае можно говорить о персонализировании произведения в целях сохранения экспрессивности (динамической эквивалентности), т.е. все изменения оправдываются достижением соответствия предполагаемых реакций читателя оригинала и перевода

7. Вольный перевод есть автономное синтезирующее транспонирование. являясь свободной интерпретацией плана содержания подлинника (стихотворения по мотивам.... из ... и т.п.).

Ю.М. Лотман считал, что любая культура подвергается бомбардировке со стороны падающих на нее, подобно метеоритному дождю, случайных отдельных текстов. Речь идет не о текстах, включенных в определенную связную традицию, оказывающую влияние на ту или иную культуру, а именно об отдельных возмущающих вторжениях. Это могут быть обломки других цивилизаций, случайно выкапываемые из земли, случайно занесенные тексты отдаленных во времени или пространстве культур. Если бы тексты не имели своей памяти и не могли бы создавать вокруг себя определенной семантической ауры, все эти вторжения так и оставались бы музейными раритетами, находящимися вне основного культурного процесса. На самом деле они оказываются важными факторами, провоцирующими динамику культуры. Связано это с тем, что текст, подобно зерну, содержащему в себе программу будущего развития, не является застывшей и неизменно равной самой себе данностью [20].

У этого вопроса есть и другой аспект. Казалось бы, что текст, проходя через века, должен стираться, терять содержащуюся в нем информацию. Однако в тех случаях, когда мы имеем дело с текстами, сохраняющими культурную активность, они обнаруживают способность накапливать информацию, т.е. способность памяти. Ныне «Гамлет» - это не только текст Шекспира, но и память обо всех интерпретациях этого произведения и. более того, память о тех вне текста находящихся исторических событиях, с которыми текст Шекспира может вызывать ассоциации. Мы можем забыть то, что знал Шекспир и его зрители, но мы не можем забыть то, что узнали после них. А это придает тексту новые смыслы.

2.2. Оценка различных методологий перевода

Под «что» понимается приоритет, отдаваемый тем или иным сочинениям, недостаток которых ощущается внутри одной из контактирующих культур (семиосфер), недостаток, который она стремится восполнить: будь то любовные романы или романтические стихи, жизнеописания или театральные пьесы, философские повести или журнальные статьи (resp. репертуар переводов). Под «как» понимаются тс интуитивные или осмысленные приемы, которые позволяют транслировать недостающую информацию из одной культуры в другую. При этом перевод в отличие от оригинального творчества в значительно большей степени зависит от существующих в данной культуре на конкретном этапе её эволюции традиций и представлений о сущности, бытийности и функциях языка.

Рассмотрение славянских переводов как единого целого позволяло сохранять преемственность в развитии этого раздела письменности. Как только в одной стране наминались политические катаклизмы, другая, преуспевающая, становилась хранительницей лингвокультурного наследия и выступала её преемницей. В годы кризисов переводческая активность в одной части славянского мира сменялась литературным подъемом в другой, поэтому история литературных взаимовлияний между южным и восточным славянством - это не линейный непрерывный процесс общего развития, а сменяющие одна другую волны влияния то с одной, то с другой стороны [13].

Традиция есть некое связующее звено между культурным наследием (консервацией) и творчеством (новацией), позволяющее сочетать неоппозиционное (неантагонистическое) и оппозиционное (антагонистическое) - диалог с полилогом.

Помимо традиции характер интеллектуальной деятельности определяется художественной парадигмой, под которой понимается господствующий в данный момент взгляд на то, как, для кого, зачем и что переводить. Парадигма, в свою очередь, связана с мировоззрением, картиной мира, философскими взглядами на объект перевода и. прежде всего, на язык.

Парадигма философии языка задавала в той или иной момент существования европейской цивилизации парадигму перевода - трансляции художественных картин мира из одной культуры в другую.

Ещё в античности, возможно, в дофилософский период, в мифах о происхождении языка в основу очень многих философских вопросов были положены рассуждения об имени и его отношении к вещам (иначе говоря - рассуждения о семантике). В значительной степени по этому пути шла и вся философия в целом. Философия имени ведет своё начало с Платона и Аристотеля. Однако она засвидетельствована и у Гераклита - в той мере, в какой можно найти у него учение о Логосе. Эта парадигма умирает вместе со схоластикой в XVII в.

Взгляды на язык в философии имени соответствуют некоторым константам в общем представлении о stupe как о совокупности «вещей», размещенных в «пустом пространстве».

Общеевропейское средневековое представление о сущности языкового знака уходит своими корнями в философию неоплатонизма, перенесенного на христианскую почву блаженным Августином - на Западе и псевдо-Арсопагитом - на Востоке. Двойная природа слова рассматривается как внутренне мотивированная (реальная) связь между обозначающим и обозначаемым. Характер этой связи - один из центральных вопросов философии языка, и современная лингвистика не дабт на него однозначного ответа: Ф. де Соссюр считал соединение означаемого и означающего произвольным, другие, напротив, подчеркивают иконический аспект языковой структуры. Иконическая природа слова была аксиоматичной для культуры средневековья, которая рассматривала его как образ вещи. Этот образ, естественно, может быть еще раз отображен, чем и обусловлена возможность перевода. Однако перевод, стремящийся не исказить внеязыковой реальности, обязан воспроизводить каждое слово оригинала в единстве его обозначающего и обозначаемого. В этом и состоит теория пословного перевода [7].

На смену теории пословного перевода, господствовавшего в период высокого средневековья, пришла концепция, которая может быть названа грамматической. Средневековая доктрина акцентировала внимание на лексике - наименее мотивированном языковом уровне и исходила из идеи внутренней связи обозначающего и обозначаемого. Эта связь переносилась в сферу трансцендентного. Напротив, акцент на грамматической структуре языка предполагал обращение к внутриязыковым мотивировкам, к реальным, а не идеальным связям плана выражения и плана содержания. Это не могло не отразиться на процедуре перевода: перенос центра тяжести на грамматику вёл к пониманию структурного своеобразия языка источника и языка перевода и. в конечном счете, отменял требование передавать форму оригинала вместе с его содержанием. Грамматическая теория перевода самим своим существованием отменяла пословную.

Первые шаги в победоносном шествии новой концепции связаны с творчеством Максима Грека. Спор, разыгравшийся на соборных прениях по делу афонского старца, можно с полным основанием назвать грамматическим.

Обвиняющая сторона приравняла замену одного грамматического времени другим к отрицанию вечности божественного бытия, так как перфект, по тогдашним представлениям, мог относиться только к действиям, имеющим временной предел. Логика противников ничуть не убедила строптивого старца: в позднейших переводах он исключает формы аориста ещё с большим упорством. Доказывая свою правоту, он ссылается на грамматическую синонимичность глагольных времен: «В том разница никоторого нет, а то мимошедшее и минувшее». Писатель не желал считаться с тем, что его оппоненты по-другому понимали смысл языкового знака [12].

Грамматическая теория перевода, некоторые положения которой развивал Максим Г рек и его ученики, осталась при их жизни непонятой. Субстанциональное восприятие перевода твердо держалось на Руси еще более столетия. Его сторонники открыто отстаивали средневековую доктрину и в деле троицких справщиков, осмелившихся, вслед за Максимом Греком, ревизовать церковно-служебную литературу, и в прениях о Катехизисе Лаврентия Зизания. Возрождение грамматической теории связано с Никоновской церковной реформой, сопровождавшейся идеологическим расколом, который разделил русскую культуру на два противоборствующих ла1Сря. Их спор превосходно показывает несовместимость двух концепций перевода - пословной доктрины и грамматической теории. С другой стороны. наивно было бы думать, что стоило патриарху Никону приступить к преобразованиям, как значительная часть русского общества признала условность языкового знака. Во взглядах на природу текста многие сторонники Никона стояли на позициях своих противников. Дебаты шли о другом - большем или меньшем авторитете русской и греческой церковной традиции, причем, как теперь достоверно установлено, русская церковь оказалась более верной блюстительницей предания, полученного при Владимире Крестителе.