Файл: Проблема переводимости (Понятие перевода и переводимости).pdf

На противоположном полюсе Драйден помещает имитацию (мимесис), где переводчик берет на себя свободу не только отклоняться от слов и смысла, но и вовсе покидать их, коль скоро ему заблагорассудится. Имитатор подобен поэту или писателю, позаимствовавшему свою тему у другого. Средний путь между этими двумя крайностями у Драйдена парафраза, или перевод со свободой, где переводчик никогда не теряет автора из виду, однако не столь строго следуя его словам, сколь смыслу, причем этот последний дозволяется расширять, но не изменять. Сходные три вида перевода выступают у других теоретиков, хотя их относительная оценка варьируется. По Гёте, именно перевод, тяготеющий к буквальной точности, лишь бы он делался не на посредственном и примитивном уровне, а на высшем уровне народной литературы, достигает высшей цели, создавая новое произведение искусства, где сплавлены достоинства обоих языков. В ХХ веке Владимир Набоков, переводчик «Евгения Онегина» на английский язык, считал единственно допустимым только предельно дословный перевод поэта. Напротив, Эзра Паунд и Роберт Лоуэлл признавали в своей практике поэтического перевода лишь свободное переложение, т.е драйденовскую имитацию. Перевод – это желательное и возможное, но вместе с тем загадочное и бесконечное предприятие [14].

Как всякое толкование, он обречен всегда останавливаться на полпути. Полный перевод, т.е. окончательное узрение и полное обобщение того способа, каким человек соотносит слово с делом, потребовал бы совершенного слияния с автором. Подобное проникновение в другой духовный мир, даже если оно возможно на деле, недоступно рассудочной фиксации. Перевод не наука, а строгое искусство. Благодаря переводу история человечества выступает как непрерывная цепь более или менее глубоких переложений некоторого основоположного содержания. Переложение стихов на музыку, многократное воспроизведение в разных поэтических стилях и жанрах сюжетов гомеровского эпоса, преемственность художественных школ, неисчислимые драмы, написанные трагиками всех веков на одну и ту же драму рода Атридов – все это разновидности перевода.

Тематическая константа остается доминирующей и зримой на протяжении истории меняющихся форм, и если, как провозгласил Уайтхед, западная философия это подстрочное примечание к Платону, то эпическая традиция, поэтическая драматургия, оды, элегии и пасторали – это главным образом примечание к Гомеру, Пиндару и греческим трагикам. Всю европейскую культуру и цивилизацию можно рассматривать как транскрипцию наследия, завещанного в древних образцах средиземноморской культуры. Все новое, что появляется на ее фоне, отталкивается от классических формул. Благодаря открытости языка этих формул они обеспечивают бесконечное новаторство смысла вокруг значимых констант. В современном искусстве конденсация традиционного языка культуры еще более глубокая, чем в искусстве прошлого: культурные традиции, возможно, укоренены в нашем синтаксисе прочнее, чем мы предполагаем, и наша жизнь остается переводом из нашего личного и социального прошлого, хотим мы этого или нет.

О том, насколько актуальна задача отделения существенного в переводческом процессе от акцидентального, говорит уже сам характер типичной литературы по его теории. При всем разнообразии высказываемых точек зрения не может не обратить на себя внимание одна общая черта. Каждая теория перевода, каждая разновидность такой теории, а мы их имеем несколько, при всей широте и богатстве привлекаемых материалов так или иначе опирается на какую-нибудь одну из областей переводческой деятельности, на какое-нибудь одно ее направление, на практику, например, литературных контактов внутри какой-нибудь одной языковой семьи в одну, обычно современную, эпоху [20].

Правомерно задаться вопросом, что же такое перевод сам по себе, а не те или иные виды перевода? Такой вопрос не может не интересовать теоретика. Не ставя себе задачей дать сколько-нибудь исчерпывающий ответ на него, мы попытаемся все же рассмотреть наиболее очевидные из его аспектов. Первое наблюдение, напрашивающееся здесь, сводится к тому, что перевод в собственном смысле слова либо вообще не имеет никакой специфики, либо разделяет эту специфику с другими областями человеческой деятельности.

Кажется бесспорным, что само умение переводить возникает не как особый навык, а как развитие определенной врожденной предрасположенности, неотличимой от речи вообще. Это подтверждают следующие наблюдения.

Во-первых, умеют переводить и маленькие дети в возрасте четырех лет, если они в той или иной мере владеют двумя языками.

Во-вторых, иногда случается, когда устному переводчику неожиданно в потоке иноязычной речи попадается фраза на родном языке, то он часто просто повторяет ее, не заметив этого и будучи уверен, что им выполнен какой-то перевод [13].

В-третьих, восприняв какие-либо сведения на разных языках, мы часто потом не можем вспомнить, какое из них мы узнали, читая или слушая на чужом языке, а какое на родном. Мы не можем дать себе отчет, была ли нами выполнена работа перевода или нет, не можем отличить в своем сознании восприятие текста от восприятия-перевода текста.

В-четвертых, наконец, границы между говором, диалектом и языком настолько расплывчаты, что мы не в состоянии вообще сказать, где кончается собственно перевод и начинается простое повторение и перифраз, которые переводом уже не называются. Рассмотрим подробнее, что происходит во второй из перечисленных нами ситуаций. Когда иностранец неожиданно произносит фразу на родном языке переводчика, а последний, не заметив этого, просто повторяет ее как бы переводя, то ясно, что своя деятельность воспринимается им как объяснение, донесение некоторой мысли, а то, как эта мысль попала в его сознание, для природы такой деятельности несущественно.

Переводчик, повторяя фразу, сказанную на его родном языке, продолжает по своему внутреннему убеждению и по сути дела ту же самую деятельность, которой занимался раньше и которую называл переводом. Только мы, заметившие, что эта мысль была воспринята переводчиком на том же языке, на котором передана им, уже не назовем его деятельность переводом.

В свете сказанного можно определить перевод как одно из проявлений широкой человеческой способности к словесному, в некоторых случаях не обязательно словесному, выражению. Другими словами, перевод в наиболее общем смысле есть явление человеческого языка, а не человеческого разноязычия [4].

Но если невозможно или очень трудно говорить о переводе вообще, то легко говорить об исторически сложившихся типах переводческой деятельности. Обсуждение этих исторических типов и есть то, что обычно называется теорией перевода. Здесь в первую очередь бросается в глаза изменение представлений о переводе в новоевропейское время по сравнению с античностью. Для греческой классики с ее сознанием своей культурной исключительности внимание к внешней форме иноязычного текста было нехарактерно. Все не греки говорили по-варварски, т.е. просто невразумительно.

Переводчик должен был объяснить – ‘ερμηνεύειν – эту непонятную речь. Однако очень скоро, в первую очередь в ходе образования римского варианта античной цивилизации, положение изменилось. Отношение к иноязычному тексту в Европе стало иным: он начал рассматриваться как документ более высокой культуры, чем культура воспринимающего языка. Одновременно с этим появилось новое отношение к переводу и новый термин для него – traductio – собственно перевод, что предполагает как бы простое механическое перемещение, когда оригинал некоторым образом весь в цельном виде переносится в другой язык. В связи с этим резко возросло внимание к внешней форме текста, появилась буквальность, уподобление языка перевода языку оригинала [6].

Неверно, однако, представлять дело так, будто вольный перевод и перевод буквальный это крайности, которых нужно принципиально избегать, придерживаясь середины, т.н. адекватного перевода. Избираемый нами тип перевода всегда зависит от нашей собственной сознательной или бессознательной общекультурной установки. Что касается термина «адекватный», то он указывает на какую-то неопределенность в этом отношении. Адекватный перевод есть, по-видимому, средний, компромиссный перевод, который вроде бы всех устраивает. Само слово «адекватный» требует дополнения. Адекватный, т.е. приравненный – в чем? Недостаток принципа адекватного перевода в том, что он оставляет переводчика без положительной идеи, без решительной позиции, имеет лишь негативное значение избежания многочисленных ошибок. Адекватный перевод должен поспеть за всем, его принцип эклектизм, компромисс, желание всем угодить. Переводчик должен здесь учитывать идиомы, реалии, лексическую сочетаемость, синонимику, игру слов, звукопись, неологизмы, подтекст, общее впечатление, гладкость текста, меру понимания читателя, стиль эпохи, в которую был написан оригинал, особенности переводимого автора и еще многое другое [7].

Переводчик может не углубляться до элементарных образов и сопоставлять производные образования разных языков. Но само право так поступать он имеет потому, что сознает общую основу всякого языка. Он не мог бы производить свои сопоставления, если бы не ощущал вторичности, непринципиальности исторической обусловленности внешних форм каждого языка. Перевод и переводимость есть утверждение того факта, что все могло быть и по-другому, доказательство, что языковая игра, создавшая оригинальный текст, могла сложиться иначе и что материал, в котором творит автор оригинала, мог быть скроен иным образом. Поскольку перевод есть проигрывание заново, переоформление данной формы по правилам обще-человеческого языка, он в принципе столь же самостоятелен как и оригинал. Он просто и есть тот же самый оригинал, только отлитый в другую частную форму и продолжающий жить в этой своей новой форме. Оригинал является оригиналом чисто внешне, во временном смысле. По существу, т.е. в своем отношении к внутренним возможностям человеческой речи, он не более оригинален, чем перевод. Оригинал затерян, заперт в своей частной форме. Переводимость спасает его из этой ограниченности. Она показывает принципиальную, хотя и только потенциальную возможность существования этого оригинала в любой форме. Тем самым переводимость обнаруживает: помимо того, что оригинал написан, например на японском или на абхазском языках, он написан еще и на общечеловеческом языке. Но, выручив оригинал из частной формы, переводчик должен дать ему новую жизнь в родной речи, осознавая и утверждая теперь уже также и свой родной язык как общечеловеческий. Таким образом, способ существования общечеловеческого языка – переводимость частных языков. Общечеловеческий язык – это и есть наш родной язык, поскольку мы обнаруживаем и осуществляем его способность быть орудием общечеловеческой мысли [23].

Это не означает, что перевод должен непосредственно обогатить родной язык новыми понятиями, образами, конструкциями и т.д. Перевод не может ставить себе такую сомнительную задачу. Образы и конструкции другого языка не должны интересовать нас сами по себе; они могут оказаться случайными и ненужными. Погоня за воспроизведением образов ради образов – болезнь перевода, она засоряет и запутывает язык. Переводчик не есть представитель какого-либо одного языка; он писатель, который прикасается к общечеловеческому языку, когда пишет на своем. Каким бы языком он реально ни пользовался, пользуясь им, он утверждает его как всемирный.

Проблема адекватных соответствий между теми или иными языками относится к практике переводческой деятельности.

Глава 2. Анализ проблем переводимости в рамках исследования

2.1. Проблемы перевода с точки зрения различных субъектов

До последнего времени общими проблемами переводоведения наиболее продуктивно занимались представители лингвистической теории перевода, указывавшие на решающее значение именно этой теории.

Например, Г. Егер рассматривает перевод как трансляционный фрагмент лингвистики, а Л.С. Бархударов вписывает в рамки макролингвистики и прикладного языкознания, уравнивая переводоведение с сопоставительной лингвистикой текста. Такова же и общая ориентация работ А.Д. Швейцера и В.Н. Комиссарова [11].

Такой известный представитель лингвистической теории перевода, как Ю. Найда, делит все теории перевода на три типа: филологические теории перевода занимаются художественными текстами в аспекте переводимости жанров и др. литературных маркеров; лингвистические теории занима-ются проблемами соотношения формы и содержания в языке и структурным сопоставлением языков; социолингвистические теории перевода рассматривают перевод как часть актуального процесса коммуникации.

Лингвистические исследования стремятся к представлению языковой единицы в контексте. Контекст становится частью описания данной единицы и тем самым измеряемой величиной. Но даже в случае попыток выхода за пределы текста достоверным оказывается лишь анализ внутритекстовых связей. Конечно, каждый текст имеет некоторое «автономное значение». Но оно не позволяет говорить об уникальности данного текста. Если текст и его языковые элементы осмысляются на стыке внутри- и внетекстовых связей, то анализу подлежит не только внетекстовая сфера в тексте, но и текст во внетекстовой сфере.

Лингвисты понимают, что сам принцип построения языка (открытость его системы) не позволяет описать язык до конца. Поэтому параллельно с перенесением формальных методов в сферу речи, и она сама стала многими (хотя и не всеми) лингвистами пониматься по-новому: от неё отделяется семантически непрогнозируемая сфера авторефлексии – художественная литература. Современная лингвистическая поэтика также не может этого не учитывать, выделяя в качестве объекта исследования потенциальный поэтический уровень, подчиняющий себе все другие уровни текста [6].