ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6143
Скачиваний: 27
Период чуть меньше трех лет, истекший с момента первого появления этой книги, по
обычным стандартам, очень краток. И тем не менее, если соизмерять со скоростью нынеш-
ней эры, это, по существу, целая жизнь. В ходе этой «сжатой жизни» у меня возникло впечат-
ление, что предмет данной книги касается нас сейчас больше, чем когда-либо. Я не имею в
виду, что организованные программы «исправления мышления» или «промывания мозгов» в
Китае ли, или в любом другом месте, являются теперь более угрожающими, чем тогда, когда
проводилось данное исследование. Верно, без сомнения, как раз противоположное. Я имею в
виду, что более широкая проблема, которой посвящена данная книга, а именно — проблема
психосоциальных альтернатив человека перед лицом чрезвычайной исторической обстановки
— все активнее противостоит нам. Ибо китайское «Исправление мышления» с точки зрения
как реформаторов, так и реформируемых, следует рассматривать как происходящее на фоне
исторического смещения, утраты жизнеспособности в отношении индивидуумов и групп к
их собственному наследию из-за крушения символической структуры, которая была источни-
ком этой жизнеспособности.
Значение исторического смещения как в психологическом, так и в идеологическом смысле
четко определилось для меня во время недавней работы с молодым японцем, в ходе которой я
изучал взаимодействие индивидуального характера и исторических перемен. Я встретился со
многими видами внутренней борьбы, описанными здесь у китайцев, а также с разнообразием
дополнительных форм экспериментирования и синтеза, порожденным родственными, но
разными культурными традициями, и действующим в более «открытой» и поэтому более
сбивающей с толку современной среде. (VI:)
Историческое смещение, разумеется, не ограничивается китайской или японской или даже
просто незападными культурами. Это, в большей или меньшей степени, всеобщее бедствие и,
может быть, универсальная возможность. Для азиатов и африканцев, в особенности, и для
многих других обитателей слаборазвитых регионов это часть глубокой революции, нередко
называемой «антиколониальной», но, пожалуй, точнее было бы рассматривать еѐ как психо-
логическую, моральную и идеологическую. Эта революция выражает широкомасштабные
поиски опосредованного группой чувства собственного достоинства и самобытности со сто-
роны исторически обиженных народов. И следует иметь в виду, что исторически обиженным
можно чувствовать себя в самых разных отношениях: в экономическом смысле (это касается
жизненного уровня или даже способности выживать); в политически-военном смысле (это
относится к национальной мощи); в образовательном смысле (это имеет отношение особенно
к науке и технике); и в смысле расовой эксплуатации (то есть, в том, что касается чреватого
взрывом ощущения своего низшего статуса и внешнего господства). Эта революция чувства
собственного достоинства, как нам наглядно показывают негритянские движения в нашей
собственной стране в настоящее время, является революцией огромной мощности, порожда-
емой как колоссальным количеством участвующих в ней людей, так и моральной безотлага-
тельностью их требований.
Но революции по своей природе стремятся к крайностям, как пытается показать эта книга.
И я полагаю, что, изучая «Исправление мышления» в его историческом контексте, мы можем
многое узнать об ошарашивающе воинственном, даже солипсистском поведении китайского
коммунизма на более широкой мировой арене — поскольку соответствующая тоталитарная
идеология относится к индивидуальной психологии, с одной стороны, и к групповому поли-
тическому выражению — с другой стороны. Эта книга не предлагает никакого конкретного
психологического или политического средства для защиты от такого экстремизма. Но в ней я
придерживаюсь сильной позиции, которую никоим образом не изменил бы и теперь: мы по-
ступаем наилучшим образом, избегая искушения отвечать тоталитаризмом на тоталитаризм и
вместо этого обращаясь к своим интеллектуальным и эмоциональным ресурсам с целью раз-
вития исторически уместных альтернатив.
Другой профессиональный опыт, полученный мной в прошлом году — изучение психоло-
гических последствий взрыва атомной бомбы в Хиросиме — дал мне дополнительное ощу-
щение безотлагательности данной проблемы. Хиросима представляет собой даже более
«чрезвычайную» историческую ситуацию, являющуюся пробным выражением того, что
можно было бы назвать потенциально заключительной (смертельной) революцией: порази-
тельное состояние дел, когда человек обладает способностью ликвидировать себя как вид
или, по крайней мере, оказывается рискованно близким к осуществлению этого. Хотя по про-
исхождению это только (vii:) побочный результат двух других революций — в научной и тех-
нологически-индустриальной сферах, — эта потенциально смертельная революция приобре-
тает собственную фундаментальную реальность. Она имеет далеко идущие психологические
последствия, которые мы только начали исследовать. Это, по сути, уникальная проблема, за-
тмевающая все другие и тем не менее имеющая некоторое отношение к проблеме тоталита-
ризма, обсуждаемой в данной книге, особенно к той части последнего раздела, в которой
трактуется «разделение существования» и связанные с ним тенденции. Ибо природа нашей
термоядерной технологии такова, что любой человек или группа (каковы бы ни были их ви-
димые психологические или идеологические склонности), рассматривающие или поощряю-
щие применение этого оружия, вступают в царство тоталитаризма последствий. Здесь мы
сталкиваемся с несоответствием между психической жизнью и технологией — не только в
смысле неспособности первой подчинить себе последнюю, но и в смысле опасного отстава-
ния мыслительных констелляций
i
, связанных с использованием ядерного оружия, от потен-
циально конечных, смертельных последствий его применения. Или, выражаясь иными сло-
вами, тоталитаризм последствий ускользает от нашего понимания, потому что, по крайней
мере, сейчас он функционирует относительно независимо от наших мыслей и чувств.
Следовательно, данная книга является нравственной и психологической попыткой пере-
бросить мост через эту пропасть путем лучшего осознания одного из аспектов нашего исто-
рического затруднительного положения; китайское «Исправление мышления» служит и пря-
мым объектом изучения, и в более косвенном плане — дорогой к более широким вопросам. Я
полагаю, что психиатрия и психоанализ были нерадивы и невнимательны, занимаясь этими
ключевыми по важности проблемами, сопровождающими беспрецедентно радикальные со-
циальные перемены, которые теперь засасывают нас. Я также считаю, что психоаналитиче-
ская психиатрия с ее способностью к систематическому глубокому индивидуальному иссле-
дованию и к дисциплинированному обдумыванию потенциально вооружена, чтобы способ-
ствовать возникновению важных озарений, внезапных догадок весьма определенного рода.
Проблема заключается в том, чтобы ввести еѐ классический инструмент, клиническое интер-
вью, в историческую перспективу — или, может быть, ввести психиатра в историю. Для меня
такой шаг со стороны психиатров и других представителей гуманитарных наук выглядел бы,
по меньшей мере, нравственным императивом. Дело не в том, что мы способны снабжать
выдающимися решениями всемирных дилемм. Но если мы не займемся вопросами, наиболее
важными для современного существования — или небытия — мы едва ли можем считать се-
бя учеными, изучающими человека.
Предисловие к российскому изданию
This book has special meaning for me, both because it was my first and because the psychologi-
cal issue it explores has never stopped reverberating in my mind.
Эта книга имеет особое значение для меня, как потому, что она была первой моей книгой,
так и потому, что психологическая проблема, которая исследуется в ней, никогда не прекра-
щала громко звучать в моем сознании.
I did the research for the book in my late twenties, completed it in my early thirties, and have
i
Констелляция (
лат. con
— вместе с, stella — звезда, в астрологии — взаимное расположение звезд
на небосводе) — взаимодействие сосуществующих факторов, стечение обстоятельств, влияющих
на характер течения представлений. Также обозначает комплекс эмоционально окрашенных пред-
ставлений (преим. подавленных). —
Прим. научн. ред.
lived with what I consider to be an allergy to totalism of any kind ever since.
Я провел исследование для этой книги в конце третьего десятка лет своей жизни, закончил
в начале четвертого десятка, и прожил все последующие годы с тем, что я рассматриваю как
аллергию на тотализм любого вида.
I am especially pleased to make the book available to a Russian audience. To be sure, it is mostly
about the Chinese Communist thought-reform project and the extraordinary range and intensity of
that project. But the Soviet Communist regime clearly made an important contribution to thought
reform — most concretely in the relentless confession-extraction methods and more generally in
Marxist-Leninist stress upon criticism, self-criticism, and ―ideological struggle.‖ I believe it is im-
portant for Russian readers to examine some of these aspects of their recent past.
Я особенно рад, что эта книга стала доступной российской аудитории. Безусловно, она
главным образом о китайском коммунистическом проекте «исправления мышления» и экс-
траординарном диапазоне и интенсивности этого проекта. Но советский коммунистический
режим очевидно (отчетливо) сделал важный вклад в «исправление мышления» — наиболее
конкретно в неустанных методах извлечения признания и более широко в марксистско-
ленинистском акценте (упоре) на критику, самокритику и «идеологическую борьбу». Я пола-
гаю, что для российских читателей важно исследовать некоторые из этих аспектов их недав-
него прошлого.
But in the end, this book is less about China or Russia than a certain psychological proclivity of
the human mind toward ideological totalism — toward all-or-none claims of absolute truth and vir-
tue. In this volume I attribute that attraction to the prolonged dependency associated with human
childhood and the quest for an omnipotent guide. To that I would now add our special status as
creatures who know that we die, and our quest for some kind of transcendent status that can enable
us to conquer, or magically eliminate, death.
Но в конце, эта книга не столько о Китае или России, сколько об определенной психологи-
ческой склонности человеческого сознания к идеологическому тотализму — к бескомпро-
миссным претензиям на абсолютную истину и нравственность. В этом издании я приписы-
ваю эту склонность длительной зависимости, связанной с человеческим детством и поисками
всемогущей инструкции. К этому я теперь добавил бы наш особенный статус как существ,
которые знают, что мы умираем, и наши поиски некоторого превосходящего статуса, который
может позволить нам победить или волшебно устранить смерть.
As I write these words, both Russia and the United States are engaged in contemporary struggles
with totalism. In Russia these struggles have to do with post-Communist forms of government con-
trol and with religious and secular forms of nationalism. In the United States they are part of a dan-
gerous pattern of political and military excess, of responding to Islamist apocalyptic violence with
an American version of such violence. I have attempted to illuminate this impulse toward control-
ling the outcome of history in a recent book,
Superpower Syndrome: America’s Apocalyptic Con-
frontation with the World.
That book is much influenced by this study of thought reform, published
forty-two years earlier.
В то время, как я пишу эти слова, и Россия, и Соединенные Штаты заняты в современной
борьбе с тотализмом. В России эта борьба имеет отношение к посткоммунистическим фор-
мам правительственного контроля и с религиозными и светскими формами национализма. В
Соединенных Штатах они — часть опасного образца политического и военного избытка, от-
вета исламистскому апокалиптическому насилию американской версией такого насилия. Я
попытался освещать этот импульс к управлению результатом истории в недавней книге
Син-
дром супердержавы: Апокалиптическая конфронтация Америки с миром.
Эта книга в значи-
тельной степени испытала на себе влияние изучение «исправления мышления», изданного
сорока двумя годами ранее.
I offer this edition to Russian readers in a spirit of shared commitment to democratic openness,
and to opposition to totalism in both of our societies, as part of our larger responsibility to the hu-
man future.
Я предлагаю это издание российским читателям в духе общего обязательства к демократи-
ческой открытости и к оппозиции тотализму в обоих наших обществах, как часть нашей
большей ответственности перед человеческим будущим.
2 июля 2004
Роберт Джей Лифтон
Кембридж, штат Массачусетс
Комментарий о «великой пролетарской культурной
революции»
(ix:) События в Китае, связанные с великой пролетарской культурной революцией, начав-
шиеся летом 1966 года и продолжающиеся до настоящего времени, имеют исключительное
значение для Китая, для революций вообще и для человеческого будущего. Они также явля-
ются экстраординарным вызовом ученому, занимающемуся психологией и историей или
«психоисторическим процессом».
Мое изучение китайского «исправления мышления», точно так же, как и других последу-
ющих событий на этом материке, не позволило мне предсказать такой катаклизм. Но, думаю,
было бы честно сказать, что психологическая среда и общие принципы, описанные в этой
книге, обеспечивают основание для объяснения, почему произошел такой переворот и что
случается с людьми, вовлеченными в него. Мы фактически являемся свидетелями полного
расцвета моделей тоталитаризма, описанных в данной книге. Я полагаю, что мы можем те-
перь рассматривать этот тоталитаризм как часть поисков того, что я в другом месте назвал
«революционным бессмертием» — стремление создать столь чистую и интенсивную нацио-
нальную среду, чтобы сделать бессмертной саму революцию и участие в ней индивидуума.
Исследование психологических последствий применения атомной бомбы в Хиросиме
привело меня к общему ощущению важности не только человеческого предчувствия смерти,
но и стремления человека пережить самого себя: его побудительного мотива «продлить су-
ществование» в каком-то бессмертном принципе или «потомстве», будь они (X:) биологиче-
ские или биосоциальные, творческие, теологические или природные. Потребность в
ощуще-
нии
бессмертия ни в коем случае не ограничивается революционерами или умирающими.
Это скорее фундаментальный элемент психологической жизни вообще, существенно важный
для психической жизнеспособности. Борьба за сохранение этого ощущения человеческой це-
лостности и преемственности становится все более трудной в наш век, когда нас, с одной
стороны, осаждает беспрецедентное ускорение исторического процесса, и угроза ядерного
истребления — с другой. При особенно крайних условиях, как сегодня в Китае, эта борьба
может принимать отчаянные, чреватые поражением и опасные направления.
С этой точки зрения мы можем рассматривать недавние события китайской революции как
нечто большее, нежели просто чрезвычайную попытку отсталой в промышленном отноше-
нии нации догнать современный мир, или попытку древней культуры загладить результаты
столетия унижения со стороны Запада. Страдания Китая во многом олицетворяют встрево-
женные современные усилия человека придать смысл собственной жизни, достичь символи-
ческого бессмертия.
Нам следует лучше понять эти страдания не только потому, что мы должны научиться
жить с четвертью мирового населения, захваченной ими, но и потому, что благодаря такому
пониманию мы начинаем узнавать кое-что о собственном психологическом состоянии.
Р. Дж. Л., Уэллфлит, Массачусетс (R. J. L.
Wellfleet, Mass.
)
.
Предисловие
(xi:) Это исследование началось как психиатрическая оценка китайского коммунистиче-
ского «исправления мышления» или «промывания мозгов». Оно, главным образом, таким и
остается; но вместе с тем оно неизбежно превратилось и в психологическое изучение экстре-
мизма или тоталитаризма — и даже еще шире — в изучение «закрытых» подходов к челове-
ческому изменению по сравнению с «открытыми» подходами к нему.
Эта работа основана на исследовании, проведенном мною в Гонконге в 1954-55 годах. По-
том оно обернулось более чем четырьмя годами дополнительных исследований и преподава-
ния в Соединенных Штатах. Моя работа с западными и китайскими субъектами — соедине-
ние эмоциональных деталей, которые были одновременно и горькими, и чрезвычайными, —
и психологический, моральный и исторический вызов данного материала сделали эту науч-
ную работу исключительно захватывающим личным и профессиональным опытом.
Книга об экстремизме призывает к особой мере объективности. Это не значит, что еѐ автор
может претендовать на полную личную или моральную беспристрастность, непредубежден-
ность. Допущение о подобной беспристрастности в психологической (или любой другой) ра-
боте в лучшем случае является самообманом, а в худшем случае — источником опасного ис-
кажения. И кто в эту эпоху осмелится претендовать на то, что он остался в стороне от про-
блем психологического принуждения, идентичности и идеологии? Уж конечно не тот, кто
ощутил потребность изучать их столь подробно.
Взамен я попытался быть и разумно беспристрастным, и ответственно преданным: бес-
пристрастным в своих усилиях стоять достаточно далеко от материала, чтобы изучать приро-
ду данного процесса, его воздействие на людей, подвергнутых ему, и некоторые из факторов,
влияющие на тех, кто этот процесс осуществляет; преданным собственному анализу (XII:) и
суждениям в пределах ограниченности и пристрастности моего знания.
Многое в этой книге является чрезвычайно критическим по отношению к специфическим
аспектам китайского коммунизма, который в ней исследуется, но я не делал никаких попыток
вынести окончательный приговор этому революционному движению, чреватому серьезными
последствиями. Я настроен критически по отношению к психологической тактике «исправ-
ления мышления» не потому, что она коммунистическая (или китайская коммунистическая),
а из-за еѐ специфической природы. В последнем разделе данной книги эта тактика сравнива-
ется с методами, применяемыми в рамках нашей собственной культуры, которые также трак-
туются критически в той мере, в какой они напоминают идеологический тоталитаризм ис-
правления мышления. Вместо того, чтобы противопоставлять «хороших нас» «плохим им», я
скорее попытался идентифицировать и объяснить конкретное психологическое явление.
В поисках такого объяснения я регистрировал все, что казалось релевантным, включая де-
тали любого психологического и физического насилия, с которым сталкивались мои субъек-
ты исследования. Я считаю, что такой всесторонний подход предлагает наилучшие средства
осуществления вклада в общее знание и в разъяснение этого эмоционально обремененного
предмета; и я надеюсь, что, таким образом, данный труд, в конечном счете, поможет скорее
разрешению, чем интенсификации страстей холодной войны. Фактически одна из трагедий
холодной войны заключается в том, что моральная критика любой стороны немедленно экс-
плуатируется другой стороной в плане одностороннего преувеличения. Помешать тому, что-
бы это происходило, нельзя; но можно хотя бы выразить дух, в котором была написана рабо-
та.
Такой подход требует, чтобы я сообщил читателю о своих пристрастиях как в психиатри-
ческих, так и в политических вопросах. В сфере психиатрии я испытал серьезное влияние
как неофрейдистского, так и фрейдистского течений: первое — благодаря сотрудничеству с