ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6150
Скачиваний: 27
Большинство китайских субъектов исследования были более или менее постоянными жи-
телями Гонконга, покинувшими материковый Китай по причинам, нередко связанным с нега-
тивной реакцией на Исправление мышления. Я сумел побеседовать с некоторыми из них
вскоре после того, как они приехали оттуда, но большинство прибыло в Гонконг несколькими
годами ранее (между 1948 и 1952 годами), когда первая большая волна «исправления мышле-
ния» достигла наивысшего уровня, и образованным людям было еще нетрудно покинуть Ки-
тай. Будучи беженцами-интеллектуалами, многие из них поддерживали свое существование,
работая с прессой или издательскими ассоциациями, в то время как другие получали ту или
иную помощь от филантропических и религиозных групп. Я выяснил, что во всех случаях
лучше искать подход к ним не напрямую и всегда посредством личного знакомства через
членов этих различных гонконгских организаций. Работа с китайскими субъектами исследо-
вания была неизменно усложненной — из-за проблем языка и культуры и из-за их трудного
жизненного положения (вопросы, которые подробнее будут рассматриваться в III части) —
но в то же время она была чрезвычайно полезной. Истории их жизни раскрывали многое в
истории современного Китая, а их реакции сообщали мне немало ценного о китайском ха-
рактере. Все это было жизненно важным для понимания самого «исправления мышления».
Мне удавалось поддерживать отношения с ними в течение длительных периодов времени, с
некоторыми даже больше года; я старался вначале часто с ними видеться (по две или три сес-
сии в неделю, длившиеся неполный или даже полный рабочий день), а затем с недельными,
двухнедельными или (10:) месячными интервалами. Поскольку я не говорю по-китайски, с
одиннадцатью из пятнадцати субъектов исследования мне пришлось пользоваться услугами
переводчика; остальные четверо бегло говорили по-английски, потому что они либо учились
на Западе, либо их учили западные преподаватели в Китае. Я был поражен эмоциональной
глубиной, которой удалось достичь в этих трехсторонних отношениях. Многое зависело от
интеллекта и чувствительности двух моих постоянных переводчиков (один из них был полу-
чившим образование на Западе социологом) и от моей способности выработать совместно с
ними эффективный стиль интервьюирования.
Ритмы работы с западными субъектами исследования были совершенно иными. Для них
Гонконг был не домом, а всего лишь промежуточным эпизодом в жизни. Они приезжали сра-
зу же после выматывающего испытания тюрьмой, обычно оставались в колонии от одной до
четырех недель, и затем отправлялись в Европу или Америку. Друзья, коллеги или консуль-
ские чиновники встречали их и заботились о них; поскольку обычно они были смущены,
сбиты с толку и нуждались в помощи. Они были также напуганными и подозрительными, что
заставляло меня искать подходы к ним через тех людей, которым они больше всего доверяли,
и опять-таки на основе личных знакомств. Чтобы суметь это сделать, я довел свою работу до
сведения западных дипломатических, религиозных и деловых групп в Гонконге. О прибытии
гражданина Запада, который был заключенным в Китае, всегда сообщалось в гонконгских
газетах, и мне обычно удавалось подготовить первую встречу практически сразу же.
Мои соглашения о встречах со всеми субъектами исследования были весьма гибкими, они
менялись в зависимости от обстоятельств в каждом случае. Когда это было возможно, я про-
сил их приходить в мою служебную квартиру; но мне нередко приходилось посещать граж-
дан Запада в домах или миссиях, где они останавливались, или в больницах, где они поправ-
ляли свое здоровье. Я настаивал только на возможности вести беседу в уединении; хотя даже
в этом пункте мне пришлось сделать одно исключение, когда священник из-за своих опасе-
ний потребовал, чтобы его коллега оставался в комнате во время наших разговоров.
Я старался проводить как можно больше времени с каждым западным жителем в период
его недолгого пребывания в Гонконге; но это время очень сильно различалось и зависело от
наличия субъекта исследования, характерных особенностей его положения и моего собствен-
ного графика на данный момент. Обычно, как только мы начинали, субъект исследования так
же, как и я, страстно желал интенсивно работать вместе. Я проводил в сумме в среднем с
каждым от пятнадцати до двадцати часов; с (11:) некоторыми я потратил более сорока часов
за несколько месяцев, и в одном или двух случаях у нас была одна единственная беседа. Сес-
сия могла длиться примерно от одного до трех часов. Таким образом, типичные отношения с
западным субъектом исследования состояли из восьми или девяти двухчасовых интервью в
течение восемнадцати — двадцати дней.
С большинством граждан Запада общение было интенсивным и дружеским, свободным от
формальностей. Хотя преимущественно это были европейцы, не было никакой проблемы с
языком, потому что английский язык был
лингва франка
i
для граждан Запада в Китае, и все
они бегло говорили на нем. Подавляющая часть их испытывала огромное внутреннее стрем-
ление говорить о своем опыте; они изливали свои истории без колебания, хотя порой и умал-
чивали о некоторых деталях до более поздних бесед. Некоторые из них, как мы увидим, боя-
лись людей, относились ко мне с подозрением, или неохотно открывали, что они делали в
тюрьме; но почти во всех случаях потребность облегчить душу превозмогала сдерживающие
факторы.
Когда я представлялся и немного рассказывал им о своих научно-исследовательских изыс-
каниях (отождествление себя с профессией и связями было чрезвычайно важно в данной сре-
де), я обычно принимался задавать вопросы об их тюремном опыте — если они фактически
уже не начали сообщать мне об этом. Я стремился охватить этот опыт как можно подробнее,
в то же время следуя общему психоаналитическому принципу поощрения субъекта исследо-
вания к свободному общению, не прерывая его. Что поразило меня больше всего в этом ма-
териале, так это его непосредственность: вышедшие из тяжелого испытания «исправлением»
буквально на днях, эти мужчины и женщины все еще несли с собой всю его атмосферу. У них
не было времени установить какую бы то ни было дистанцию между собой и своими пере-
живаниями или начать создавать искажающие реконструкции, которые в конечном счете воз-
никают в любой стрессовой ситуации. (Мне довелось полнее оценить эту непосредствен-
ность после того, как я столкнулся с такими реконструкциями в ходе последующих посеще-
ний — главы 10-12 — многих из них в Европе и Америке тремя и четырьмя годами позже).
Свежесть данных была чрезвычайно полезна в выражении подлинных эмоциональных токов
«исправления мышления».
Почему эти субъекты исследования вообще соглашались со мной встречаться? Какова бы-
ла их побудительная причина принять участие в данных научных занятиях? Многие, нахо-
дясь в состоянии весьма серьезного замешательства, казалось, просто следовали советам лю-
дей, которые о них заботились. Некоторые говорили мне, что хотели бы сделать вклад в си-
стематическое изучение проблемы «исправления мышления», чтобы помочь будущим жерт-
вам или сразиться со злом. (12:)
Другие говорили достаточно искренне, что они приветствуют возможность обсудить свой
опыт с профессионалом, обладающим познаниями о данном предмете, таким образом при-
знавая потребность лучше понять свои тяжелые испытания. Независимо от того, был ли он
открыто сформулирован или нет, этот терапевтический фактор становился в ходе бесед все
более и более важным почти для каждого западного субъекта исследования (а также и для
многих китайцев). Главным образом, я слушал и записывал, но когда они выражали свою за-
интересованность, я обсуждал с ними такие вещи, как механизмы чувств вины и стыда, а
также проблемы идентичности. Они нуждались в психологической поддержке и понимании,
а мне нужны были данные, которыми они могли меня снабдить: это был справедливый об-
мен. Большинство их перед отъездом из Гонконга говорили мне, что наши беседы оказались
для них благотворными, полезными, целительными. Поскольку они участвовали в работе
эмоционально, мы сумели изучить их прошлое и общие психологические черты и таким об-
разом разработать измерение, важное для данного научного исследования.
Западная группа субъектов исследования распределяется следующим образом: общее ко-
личество — двадцать пять человек; по профессии — тринадцать миссионеров (двенадцать
католических и один протестантский священники), четыре бизнесмена, два журналиста, два
i
Лингва франка (
lingua franca
) — язык, используемый людьми из разных стран (часто в области
коммерции). —
Прим. научн. ред.
врача, один филолог-исследователь, один университетский профессор, один морской капитан
и одна домохозяйка; по национальности — семь немцев, семь французов, пять американцев,
один голландец, один бельгиец, один канадец, один итальянец, один ирландец и один рус-
ский белогвардеец; по полу — двадцать три мужчины и две женщины; по возрасту — от два-
дцати до семидесяти, преимущественно между тридцатью пятью и пятьюдесятью.
В своих беседах с субъектами исследования в обеих группах я имел в виду следующие во-
просы: каков был характер процесса, через который этот человек прошел? Что было общего с
другими субъектами в его эмоциональных реакциях? Как он реагировал на этот процесс в
качестве конкретного человека? Какое отношение имели характер и прошлое этого человека
к его специфической реакции? Я старался избегать преждевременных обобщений и стремил-
ся оставаться непредубежденным в отношении обширной массы личных, культурных и исто-
рических данных, с которыми мне пришлось столкнуться.
Я также прилагал все усилия, чтобы расширить информацию общего характера. Помимо
самих субъектов исследования, я говорил со всеми, имеющими хоть какие-то познания о
«исправлении мышления» среди тех, кого мог найти в Гонконге (китайцев или граждан Запа-
да), будь то ученый, дипломат, священник, бывший коммунист, или просто человек, видев-
ший других людей, испытавших это. И одновременно с этим я читал все, (13:) что мог найти
по данному вопросу; особенно ценны были переводы китайской коммунистической прессы,
подготовленные американским консульством, а также дополнительные переводы, которые
делали мои переводчики.
По мере того, как я продолжал заниматься этой работой, я понял, что одна из главных при-
чин неразберихи с «исправлением мышления» заключается в сложности самого процесса.
Некоторые люди считали его жестоким средством подрыва человеческой личности; другие
рассматривали его как глубоко «моральную» — даже религиозную — попытку привить но-
вую этику китайскому народу. Оба эти взгляда отчасти верны, и все же каждый из них в той
мере, в какой он игнорировал противоположную точку зрения, оказывался чрезвычайно об-
манчивым. Ибо это была комбинация
внешней силы или принуждения
с обращением к
внут-
реннему энтузиазму через евангелическую проповедь
, что и придавало «исправлению мышле-
ния» его эмоциональный размах и мощь. Принуждение и разрушение, конечно, были более
заметны в тюремных и военных программах, в то время как увещевание и этический призыв
особенно подчеркивались для остальной части китайского населения; и чрезвычайно трудно
определить, где же заканчивается проповедь и начинается принуждение.
Я пришел к заключению, что очень важно было рассмотреть, что скрывалось за «исправ-
лением мышления», что побудило китайских коммунистов осуществлять такие чрезвычай-
ные меры в таком широком масштабе. Сложности их мотивировок будут обсуждены позже;
но теперь, прежде чем заняться тюремным опытом граждан Запада, нам необходимо кое-что
узнать о китайской коммунистической философии или о логическом обосновании данной
программы.
Их ведущие политические теоретики много писали об общих принципах, хотя и обходи-
лись без технических подробностей. Сам Мао Цзэдун в известной речи, произнесенной перед
членами партии в 1942 году, изложил основные принципы наказания и излечения, которые
всегда цитировались более поздними авторами. Чтобы преодолеть нежелательные и «неорто-
доксальные» тенденции, он определил, что
… следует соблюдать два принципа. Первый — «наказывать прошлое, чтобы предупредить буду-
щее» и второй — «спасать людей, излечивая их болезни». Прошлые ошибки должны быть разоб-
лачены, невзирая на чувства или лица. Мы должны использовать научный подход, чтобы проана-
лизировать и критиковать то, что было нежелательным в прошлом… в этом смысл принципа
«наказывать прошлое, чтобы предупредить будущее». Но наша цель в разоблачении ошибок и кри-
тике недостатков подобна цели врача при лечении болезни. Суть намерения заключается в том,
чтобы спасти человека, а не долечить его до смерти. Если у человека аппендицит, врач делает опе-
рацию, и человек спасен (14:) … мы не можем занимать опрометчивую позицию по отношению к
болезням в мышлении и политике, но [должны занимать] позицию «спасения людей путем излечи-
вания их болезней»
1
.
Эта тема развивается следующим образом: «старое общество» в Китае (или в другом лю-
бом некоммунистическом обществе) было (и остается) порочным и коррумпированным; это
истинно из-за господства «эксплуататорских классов» — землевладельцев и капиталистов
или буржуазии; каждый подвергался воздействию такого типа общества и поэтому сохраняет
«порочные пережитки» или «идеологические яды»; только «исправление мышления» может
избавить его от них и превратить в «нового человека» в «новом обществе». Когда эта логика
применяется к китайским интеллектуалам, то также указывается, что они происходят из
«эксплуататорских классов» или из близко связанной с ними мелкой буржуазии, поскольку
только люди из этих классов имели средства, чтобы получить образование. И обширные фи-
лософские трактаты подчеркивают необходимость привести «идеологию всех классов» в
гармонию с «объективными материальными условиями»
2
— или, другими словами, объеди-
нить личные убеждения с осуществляемыми коммунистами социальными реальностями.
В тюрьмах западные гражданские жители (и их китайские сокамерники) сталкиваются со
специальной уголовной версией этих принципов:
Все преступления имеют определенные социологические корни. Порочная идеология и порочные
привычки, оставленные старым обществом, призывающие наносить ущерб другим людям ради
личной выгоды и стремиться к наслаждению без труда, все еще в заметной степени сохраняются в
умах некоторых людей. Следовательно, если мы собираемся в корне уничтожить все преступления,
помимо должного наказания преступника, мы должны также применить различные эффективные
меры, чтобы преобразовать порочные идеологические концепции в умах людей таким образом,
чтобы обучить и перевоспитать их в новых людей
3
.
О тюремных учреждениях говорится как о «центрах перевоспитания» «домах размышле-
ния» или даже «госпиталях идеологического исправления». В коммунистических тюремных
кодексах описаны четыре типа учреждений
4
: дом предварительного заключения, тюрьма,
трудовая служба в корпусах перевоспитания (Labor Service for Reform Corps) и учреждение
для малолетних преступников. Граждане Запада проводят большую часть времени в первом,
чья функция заключается в том, чтобы арестованные «приняли на себя ответственность за
понимание состояния преступников, ожидающих приговора». Это означает, что длящееся от
одного до пяти лет тюремное заключение граждан Запада, по существу посвящено «разреше-
нию их дел»; и их (15:) не судят или не выносят им приговор как раз до того момента, когда
их нужно освобождать из заключения. Некоторых отправляли в заведение второго типа, соб-
ственно тюрьму, где они занимались различными видами работ. Но крупномасштабная поли-
тика «исправления через труд» — использование заключенных в трудовых батальонах —
предназначалась, главным образом, для самих китайцев.
Во всем этом важнее всего понять, что то, что
мы рассматриваем как набор принудитель-
ных маневров, китайские коммунисты считают нравственно возвышающим, гармонизиру-
ющим и с научной точки зрения терапевтическим опытом.
После коммунистического переворота в 1948-1949 годах был краткий период медового ме-
сяца, в течение которого с западными жителями, живущими в Китае, обращались весьма лю-
безно и поощряли их там оставаться. Затем режим начал использовать враждебность, воз-
бужденную Корейской войной, а также национальную политику дискредитации определен-
ных религиозных и образовательных групп (а фактически устранения любого некоммунисти-
ческого западного влияния), чтобы однозначно дать понять западным европейцам и амери-
канцам, что они являются нежелательными гостями. Многие добровольно уехали, но другие,
удерживаемые чувством миссионерского долга или определенными возможностями для биз-
неса, получения гуманитарного образования, или просто из желания рискнуть, предпочли
остаться. Небольшое число людей из этой группы было арестовано. Большинство арестов
произошло в 1951 году в ходе национальной кампании «подавления контрреволюционеров»,
когда напряженность относительно «подрывной деятельности» была очень велика. Граждан
Запада обвиняли в опасной «шпионской» деятельности на основании ненадежных или даже
сфабрикованных доказательств. И их подвергли такому испытанию на прочность всех их
представлений о жизни, какому мало кому приходилось подвергаться.
Часть вторая. Тюремное «исправление мышления» жителей
Запада
Имея дело с преступниками, следует регулярно прини-
мать меры к тому, чтобы для них регулярно проводились
исправительные учебные занятия, индивидуальные бесе-
ды. Они должны изучать предназначенные для них доку-
менты, для них следует организовывать дискуссии, чтобы,
при условии признания вины и подчинения закону, дать
им знания о политических и текущих событиях, трудовом
производстве и культуре таким образом, чтобы разобла-
чить природу совершенного преступления, тщательно
уничтожить преступные мысли и утвердить новый мо-
ральный кодекс.
Китайские коммунистические тюремные пра-
вила
Глава 3. Перевоспитание: доктор Винсент
Я впервые услышал о докторе Чарльзе Винсенте благодаря газетной статье, сообщавшей о
его прибытии в Гонконг на корабле после трех с половиной лет тюремного заключения и два-
дцати лет медицинской практики в Китае. Я связался с ним через другого своего субъекта ис-
следования, который был с ним знаком в прошлом. Когда я позвонил ему в пансион, где он
остановился, тот с готовностью согласился поговорить со мной, но когда я начал описывать
ему местоположение моего офиса, он проявил некоторую нерешительность, а потом дал по-
нять, что мне надо заехать и забрать его. Я согласился и встретился с ним в вестибюле меб-
лированных комнат всего через пять дней после того, как он пересек границу. Доктор Вин-
сент был невысоким, смуглым, мускулистым французом лет пятидесяти с небольшим. Он не
был истощен, но выглядел бледным, и в его глазах было то характерное сочетание страха и
сдержанности, которое удачно назвали «пристальным взглядом с расстояния в тысячу миль».
Во время короткой автомобильной поездки он говорил мало, но в ответ на мои расспросы
о том, как продвигаются его дела в Гонконге, он описал ощущения испуганного и нервозного
человека. Войдя в мой кабинет, он нерешительно сел и выслушал без комментариев краткое
объяснение, касающееся моего исследования. Когда я закончил, он впервые посмотрел прямо
на меня и задал быструю серию вопросов: Сколько мне лет? Сколько времени я пробыл в
Гонконге, выполняя эту работу? А затем с особым ударением спросил: «Вы (20:) на «стороне
народа» или на «стороне империалистов»? Я сказал ему, что являюсь частью некоммунисти-
ческого мира, но по мере сил стараюсь не занимать ничью сторону, чтобы добиться понима-
ния процесса «исправления мышления». Он продолжал объяснять, что это было важно, по-
тому что
С империалистической точки зрения мы не являемся преступниками, а с точки зрения народа —
мы преступники. Если мы смотрим на это с империалистической стороны, то перевоспитание яв-
ляется чем-то вроде принуждения. Но если мы смотрим на это со стороны народа, то это означает
умереть и возродиться вновь.
Выразив свой страх и свою дилемму — фактически парадокс самого «исправления мыш-
ления», — он больше не нуждался ни в каком подталкивании к подробному рассказу о своем
тяжелом испытании. Я мало говорил во время первой трехчасовой беседы, и немногим боль-
ше в течение последующих пятнадцати часов (пять дополнительных встреч), которые мы
провели вместе, потому что доктору Винсенту было необходимо выговориться о том, через
что он прошел, и он делал это необыкновенно пылко.
В качестве одного из немногих оставшихся иностранных врачей в Шанхае он занимался
прибыльной практикой, включавшей несколько коммунистических чиновников, до тех пор,