ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 6160
Скачиваний: 27
он полностью ему подчинится и доверится эскулапам, то обретет новое Я, которое позволит
ему возродиться к жизни и стать более совершенным, чем когда бы то ни было. Акцент на
обещание и необходимость, а также обвинения в адрес недавнего или давно ушедшего про-
шлого задавали общее направление процессу лечения. Таким образом, на первом этапе ком-
мунисты прилагают все возможные усилия, чтобы направить внимание интеллектуалов на
стоящие перед ними задачи идентичности.
Второй этап (натиск внешней среды) знаменует начало фазы борьбы: боль, которую ин-
теллектуал должен испытывать, чтобы выполнить утопическое обещание, психологическая
«операция», необходимая, для избавления от тяжкого недуга. «Логическое унижение», про-
водившееся на этом этапе процедуры перевоспитания, может быть объяснено с точки зрения
особых противоречий, присущих внутреннему миру китайского интеллектуала.
Например, китайского интеллектуала ужасно задевало обвинения в «индивидуализме» —
этот упрек был одним из основных, поскольку в глазах коммунистов он «вмещал в себя все
идеологические особенности буржуазного класса как такового»
36
— на всех фронтах иден-
тичности. Когда индивидуализм определяется как «ультра-демократическая идеология, тен-
денция к независимости в действиях, чрезмерный акцент на свободу личности»
37
, то очевид-
но, что такая характеристика направлена против черт западного либерала в интеллектуале.
Когда он (индивидуализм) определяется как «индивидуальный элитизм» («individual
firstism») и подразумевает тех, кто «низкопоклонствует, но при этом дергает за тайные нити»,
кто верит, что «мое — это мое, и твое — это тоже мое»
38
, то интеллектуал может ощущать
оправданность его применения к чрезвычайно персонализированным паттернам жадного
стяжательства, получившим столь широкое распространение во время переходного периода.
Когда индивидуализм описывают как «расценивание собственных амбиций, интересов и по-
ложения превыше всех остальных ценностей»
39
, интеллектуал считает, что такая трактовка
направлена против традиционных паттернов, по-прежнему являющихся неотъемлемой ча-
стью его самого — особенно против традиционно бережного отношения к человеческому до-
стоинству и социальному положению, которое неотъемлемо присуще китайскому представ-
лению о «сохранении своего лица»
40
. А критика «личного героизма» приложима и к тради-
ционному китайскому идеалу «храбреца» или «странствующего рыцаря» и к более современ-
ным идеалам «героя», заимствованным китайцами из западной культуры. Любая из этих
форм «индивидуализма» приравнивалась к эгоизму, лицемерию и неискренности; а посколь-
ку все они якобы противоречили интересам группы, их тут же клеймили ярлыком безнрав-
ственности.
Не менее болезненную реакцию вызывали у китайских интеллектуалов обвинения в
«субъективизме». Когда этот недостаток приписывают тем, кто «просто цитирует примеры из
прочитанных книг в качестве единственного пути решения проблем», то это обвинение
направлено против устойчивого конфуцианского паттерна, который прослеживается в подхо-
де китайских интеллектуалов к знаниям, почерпнутых ими из западной культуры, а также к
самому конфуцианскому учению
41
. Когда коммунисты-реформаторы подвергают осуждению
«субъективный идеализм и мистицизм» таких либеральных подходов, как те, которые про-
возглашали Джон Дьюи и Ху Ши
42
, они говорят о других надеждах и взглядах, так последо-
вательно и настойчиво искореняемых, что сейчас многим китайским интеллектуалам они ка-
жутся призрачными и иллюзорными. «Слепое поклонение западной культуре»
43
— таково
еще одно обвинение, которое обращено к идентичности современного студента, присущей
всем китайским интеллектуалам (но поскольку аналогичное обвинение можно предъявить и
самим коммунистам, многое зависит от того, какие именно аспекты западной культуры были
избраны в качестве объекта поклонения).
Подобно тому, как «честному человеку» (человеку, который полностью подчинил свою
жизнь интересам коммунистического движения) навязывают идентичность, альтернативную
индивидуализму, так и «ученому» деятелю, проводнику марксизма-ленинизма, предлагают
альтернативу его субъективизму: «Марксизм-ленинизм, основанный на объективной реаль-
ности и прошедший проверку объективной реальностью, представляет собой самую точную,
научную и революционную истину»
44
. В таком
сциентизме
(наукообразии) (используя этот
термин, я имею в виду как неоправданную претензию на точность, в основе которой лежит
сомнительная естественнонаучная модель, так и культ науки как таковой) заложена весьма
специфическая притягательность для тех, кто взбунтовался против незападной, ненаучной
культурной традиции. Таким образом, для многих китайских интеллектуалов сциентизм ока-
зался комфортным местом идеологического отдыха от множества сбивающих с толку идей,
которые на них совсем недавно обрушились.
Индивидуализм и субъективизм представляются коммунистам одинаково заслуживающи-
ми осуждения и порицания тенденциями, но два других эпитета — «либерализм» и «сенти-
ментализм» — занимают особое место в контексте обсуждения интересующих нас проблем.
Я уже отмечал, что к Ху Ши применили обвинение в «крайнем либерализме»; с которым
тесно связано обвинение в «приверженности к крайним демократическим тенденциям». Оба
эти обвинения направлены непосредственно на те западные либеральные влияния, которые
коммунисты изо всех сил стремились нейтрализовать, но для китайцев в этом присутствует
особый смысл. В эссе Мао «Против либерализма», посвященном этому вопросу, первый же
приводимый им отрицательный пример — это «невозможность начать принципиальный спор
с человеком, в неправоте которого вы совершенно уверены, когда вы пускаете все на самотек
ради сохранения мира и сердечности, а все потому, что этот человек — ваш давний приятель,
односельчанин, сокурсник, близкий друг, возлюбленный, бывший коллега или подчинен-
ный… или вы говорите об [ошибке] намеками, во имя сохранения гармонии и согласия». В
данном случае Мао имеет в виду, прежде всего, принципы человеческой привязанности, при-
стойности и гармонии, которые были заложены в идентичности почтительного сына, сфор-
мировавшейся в традиционной китайской культуре. Все эти принципы рассматриваются да-
лее как черты индивидуального характера, а в понятие «либерализма» включается «отказ
прислушиваться к тем, кто поправляет ваши ошибки, даже когда вы сами их осознаете, пред-
почтение к либеральному отношению к самому себе»
45
. Либерализм становится синонимом
нерешительности, мягкости и потворства собственным желаниям. В данном случае под ог-
нем оказываются традиционные представления китайцев о «человеческих чувствах» — как
об особой терпимости к человеческим слабостям, уравновешивающей конфуцианскую си-
стему, которая, в противном случае, была бы слишком ригидной; эта критика в равной мере
нацелена и на современную либеральную этику, предписывающую с уважением относиться к
человеческой индивидуальности.
«Сентиментализм» имеет ничуть не меньшее значение, чем личностные аспекты «либера-
лизма», и касается, главным образом, нежелания жертвовать своими личными привязанно-
стями, и особенно, привязанностью к семье, в угоду политическим (коммунистическим) ин-
тересам. В первую очередь нападкам подвергается традиционный уклад, хотя современного
либерала могут упрекнуть в излишнем сентиментализме из-за того, что он слишком много
внимания уделяет индивидуальным особенностям других людей. Решительный отказ рвать
семейные узы нередко компенсируется бунтарством китайских интеллектуалов против этих
самых уз, а также их глубочайшей убежденностью в том, что сентиментализм и семействен-
ность уже на протяжении многих лет тормозят прогресс в китайском обществе. Более того,
интеллектуалам предлагается альтернативная идентичность, которая представляет собой
полную противоположность либеральной и сентиментальной мягкости: им предстоит «при-
мерить на себя» идентичность «прямого, преданного и позитивного» человека, который «все-
гда и везде придерживается истинных принципов и ведет неутомимую борьбу во имя искоре-
нения всех ошибочных мыслей и поступков»
46
— иными словами, из аморфного ему пред-
стоит превратиться в ясно определенного, а пассивность и «женоподобие» сменить на актив-
ность и «мужественность».
Таким образом, целью методичной критики и самокритики, характеризовавших второй
этап «исправления мышления», является разрушение всех эмоциональных идентификаций,
которые могли бы воспрепятствовать безоговорочному принятию новой идентичности ком-
муниста. Авторитетные лица, не принадлежавшие к коммунистическому лагерю, лишаются
влияния (как, например, преподаватели университетов, подвергавшиеся публичным униже-
ниям) до тех пор, пока тоже не присоединятся к реализации коммунистических программ. В
уцелевшем наследии не должно остаться ничего, что заслуживало бы уважения, если только
это «что-то» не способствует созданию «нового человека».
На последнем этапе (покорность и перерождение) завершается выполнение всех четырех
задач идентичности. На этом этапе интеллектуалы разыгрывают символическое действо по
«изменению мировоззрения», и вместе с тем принимают на себя соответствующие обязатель-
ства, изложив их в аналитической записке.
Осуждение собственного отца имеет среди прочих символических действий особое значе-
ние. Таким путем интеллектуал должен отказаться от приверженности к принципу сыновней
почтительности; после того, что произошло, ни один человек не сможет относиться к нему
как к почтительному сыну. Кроме того, этим своим поступком интеллектуал отрекается от
своего недавнего прошлого, и позволяет себе отказаться от идентичности, сформировавшей-
ся во время переходного периода. Причиной последнего эффекта является тот факт, что в Ки-
тае отец всегда считался олицетворением прошлого человека, а отцы интеллектуалов того
времени нередко были связаны с национализмом, либерализмом и другими западными вея-
ниями переходного периода (примером тому — отцы троих моих китайских испытуемых). На
самом деле, в наиболее известных случаях такого рода отцы отличались, главным образом,
западным образованием: Лу Цивей, бывший президент университета Йенцина, о публичном
унижении которого собственной дочерью нам поведала Грейс Ву, получил психологическое
образование в Америке; Лянь Цичао, которого уже после смерти осудил его сын, сам препо-
даватель университета, принадлежал к числу первых великих реформаторов; широкую оглас-
ку получили нападки на Ху Ши (заочные) со стороны его собственного сына. Последний
назвал своего отца «государственным врагом народа и врагом самому себе», после чего он
очень ясно сформулировал проблему идентичности: «Я считаю очень важным провести де-
маркационную линию между собой и своим отцом»
47
. Эта «демаркационная линия» пролега-
ла между отцом и сыном, старым и новым режимом, семьей и партией, прошлым и будущим.
Окончательный итог «исправления мышления», предполагающий подробный классовый
анализ, систематизирует и концептуализирует сдвиг идентичности и заносится в необрати-
мый итоговый документ. Классовый анализ основывается на коммунистической психологи-
ческой теории, основный постулат которой заключается в том, что «в классовом обществе
характер класса, к которому принадлежит человек, детерминирует природу и сущность само-
го человека… классовый характер человека определяется его классовым статусом»
48
. Участ-
ник «исправления мышления» может воспользоваться этим постулатом, чтобы проследить
взаимосвязь между классом и характером: представители «эксплуатирующего класса» расто-
чительны, склонны к соперничеству, грубы, жестоки; выходцы из пролетарских семей стре-
мятся к сплоченности, взаимопомощи, обладают «чувством организации и дисциплины», а
также характеризуются «прогрессивными взглядами и стремлением к коллективному владе-
нию собственностью», восстают против эксплуататоров, воинственности, упрямства, и тому
подобного — другими словами, демонстрируют идеалы коммунистической партии, которая
является органическим представителем рабочего класса. Ввиду своего буржуазного проис-
хождения, интеллектуалы, так или иначе, отражают особенности своего социального класса:
идеализм, скупость, объективизм, индивидуализм и приоритет личной чести и общественно-
го признания. В этом смысле вся программа «исправления мышления» сводилась к попытке
следовать личному примеру Мао Цзэдуна и «перерасти» свой класс, сменив один социальный
класс на другой. Если интеллектуалу и не удастся достичь идеала и стать «своим среди рабо-
че-крестьянских масс», то, по крайней мере, он поднимется на высокую ступень и «приоб-
щится к идеологии рабочего класса» — иными словами, к идеологии марксизма-ленинизма и
«идеям Мао Цзэдуна»
50
. Подобные представления о классовом характере, почерпнутые из
коммунистических источников, как психологическая теория, имеют ряд ограничений, но, тем
не менее, они вполне подходят в качестве структуры, на которую можно «нанизать» содержа-
ние окончательного итога «исправления мышления» или личностного раскаяния. Они со-
ставляют необходимую теоретическую основу для возникновения приверженности.
Третий этап заканчивается на ноте духовного единения, очень напоминающей ту, с кото-
рой начиналась эта программа. Таким образом, процедура «исправления мышления» прово-
дится в соответствии с классической марксистской схемой, предписывающей следующую
последовательность: гармония, борьба, гармония; а если оперировать психологическими ка-
тегориями — идентификация с группой, изоляция и конфликт, с последующей реинтеграци-
ей. Каждую минуту «исправления мышления» интеллектуалы пересматривали, отвергали и
модифицировали те или иные элементы своего прошлого для того, чтобы как можно больше
отдалиться от того, чем они были прежде, и переродиться в нечто иное.
Каким бы мучительным оно ни было, «исправление мышления» никогда не приводило бы
к устойчивым результатам, если бы наградой за него не становилось формирование нового и
чрезвычайно притягательного ощущения идентичности. До сих пор я упомянул лишь о неко-
торых характерологических чертах, которые идеологи «исправления мышления» стремились
воспитать в участниках программы. В целом, «исправленная» идентичность основывается на
принципах, первоначально применявшихся к членам коммунистической партии, элите ком-
мунистического движения. Следовательно, эта идентичность не является точным чертежом, а
скорее воплощает в себе идеал, полностью реализовать который не могут и мечтать ни пре-
данный коммунист, ни обычный интеллектуал. Но, как и в случае с идеальной идентично-
стью почтительного сына, сравнение с ним должно стать мерой оценки всего остального.
Отчасти поэтому я назвал идентичность, сформированную в ходе «исправления мышле-
ния», «почтительным коммунистом» — но на то у меня были и другие основания. Дело в том,
что в процессе превращения в почтительного коммуниста, китайский интеллектуал приобща-
ется к новой мистической силе, обширной по масштабам и жесткой в своих требованиях, си-
ле, которая, подобно прежней китайской семейной системе, охватывает практически все жиз-
ненное пространство. Почтительный коммунист черпает ресурсы из традиционных источни-
ков для имеющей первостепенное значение этики лояльности и заимствует ценности пере-
ходного периода, чтобы подчеркнуть прогресс, науку и изменения. В результате, наступает
кульминация исторических сдвигов китайской идентичности, которую мы с вами уже обсуж-
дали.
Каким должен быть «новый человек», продукт «исправления мышления»? Многие из его
качеств были описаны Лю Шаоци в его знаменитой брошюре «Как быть хорошим коммуни-
стом». Критерии, заимствованные Лю из других коммунистических источников, и установки
участников моего исследования позволяют нам составить перечень личностных качеств по-
чтительного коммуниста:
он активен, энергичен, решителен, лишен двойственности, он сильный, мужественный,
без колебаний принимает решения и совершает поступки;
в действиях он руководствуется логикой, научными знаниями, придерживается матери-
алистического мировоззрения, выказывает пренебрежение к мистицизму, к представлени-
ям о духовных ценностях и к философскому идеализму;
он реалистичен, твердо стоит на земле, непритязателен во вкусах, с глубочайшим ува-
жением относится к труду и народным массам, осуждает творческие и интеллектуальные
потуги, которые не приносят практической пользы;
он бескорыстен и безраздельно предан, подчиняет свои интересы интересам партии и
народа, готов пожертвовать всем, включая собственную жизнь, и быть при этом счастли-
вейшим из людей;
он скромен, самокритичен, прислушивается к критике окружающих, стремится к само-
совершенствованию, так как это позволило бы ему внести еще больший вклад в доверен-
ное ему дело;
он всегда полон энтузиазма, уверен в себе, отважен, абсолютно искренен в своих по-
ступках и убеждениях, находится в полной гармонии с самим собой и с обществом, в ко-
тором живет;
он современен, прогрессивен, предусмотрителен, пренебрежительно относится к тра-
диционной культуре и требованиям, которые диктует прежний уклад;
он осознает свою причастность к великому интернациональному движению, свою роль
в деле освобождения человека от рабства, и свое участие в «переопределении сущности
человечества»;
вместе с тем, он гордится, что он китаец, он глубоко патриотичен, националистичен,
ощущает себя частью древней и великой цивилизации, нации, значительно превосходящей
все остальные по численности населения и по потенциальной мощи.
Несмотря на то, что такого человека никогда не существовало и не могло существовать,
идеальная идентичность поражает своим совершенством и величественностью. В ее тота-
лизме заложен психологический потенциал как для широкомасштабных достижений, так и
для горьких разочарований. На более радикальные изменения китайского характера никто и
никогда не замахивался.
Означают ли эти сдвиги идентичности, что сыновняя почтительность, в своем первона-
чальном семейном смысле, уже не вызывает эмоционального отклика у китайских интеллек-
туалов? Мы не можем сделать такого вывода. История еще одного массового движения учит
нас, что посягательство на семейные узы — особенность ранних стадий этого процесса. Мы
в праве рассчитывать, что в Китае, также как и в России, произойдет возрождение социаль-
ного института семьи — то есть, своего рода «новой коммунистической семьи», в которой
власти не будут усматривать угроза режиму, но напротив, она станет служить его «проводни-
ком». Весьма сомнительно, чтобы в Китае снова возродилась идеология, хотя бы отдаленно
напоминающая идеологию сыновней почтительности, но занимающий в ней центральное по-
ложение принцип подчинения и преданности детей своим родителям является слишком фун-
даментальным как эмоциональный феномен и слишком глубоко укорененным в китайской
жизни, чтобы его можно было так просто устранить. Не только новоиспеченный китайский
коммунист несет на себе печать своего прошлого, неотъемлемой частью которого была сы-
новняя почтительность; его создатели — которые, быть может, даже не до конца это осозна-
ют — в той же степени подвержены влиянию этого культурного наследия.
Глава 20. Культурные перспективы: истоки
Откуда у китайских коммунистов навыки «исправления»? Как им удалось стать такими
тонкими психологами?
Мне часто приходится слышать подобные вопросы, и очень часто те, кто задавал их мне,
имели в виду какую-нибудь известную им теорию: предполагали, что китайцы изучали либо
работы Фрейда по психологии личности, либо работы Курта Левина по групповой динамике,
либо труды Павлова об условных рефлексах. Первые две из этих теорий (Фрейда и Левина)
являются продуктами культурного и профессионального этноцентризма, распространенного
среди западных психиатров и исследователей, специализирующихся в области социальных
наук; на самом деле, ни Фрейд, ни Левин не имели значительного влияния ни в Китае, ни в
России. Теория Павлова подразумевалась чаще всего. Это было связано с цепочкой ассоциа-
ций, примерно такой: Павлов — русский ученый — пользовался поддержкой советского ре-
жима — Советы используют теорию условных рефлексов в пропагандистских целях — этим
техникам они обучили китайцев — результат: «исправление мышления». Но мы не распола-
гаем доказательствами, которые подтверждали бы, что становление «исправления мышле-
ния» произошло именно таким образом. Действительно, академическая психология в комму-
нистическом Китае ориентировалась на концепции, разработанные в Советском Союзе, и в
первую очередь, на теорию Павлова, но, судя по всему, психологи-профессора не имели к
«исправлению мышления» ни малейшего отношения. И, если верить авторитетным амери-
канским источникам, даже в Советском Союзе ничто не указывало на то, что в разработке
техник получения признаний или индоктринации принимали участия психиатры или психо-
логи, или даже что за основу пропагандистских подходов была взята теория Павлова
1
. Во
всех этих трех теориях прослеживалась типичная для XX века тенденция выставлять ученого