ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2020
Просмотров: 8328
Скачиваний: 1
Живая Этика «изрекает», но не содержит в себе рациональных аргументов, подтверждающих свои тезисы и анализирующих контрдоводы оппонентов. Она просто императивно изрекает: «Учение о добрых духах воспримите»1348.
В мистических рериховских трактатах нет смыслового, логического сюжета; нет эволюции мысли в пространстве одного трактата или даже пункта. Любой из сотен параграфов можно взять и перенести на полсотни страниц — и это ни облегчит, ни затруднит его восприятие. Здесь нельзя найти некий тезис, который, подвергаясь воздействию философской рефлексии, постепенно и логично раскрывает свое смысловое содержание. Эти тексты не столько исходят из одной посылки, сколько ведут к одному и тому же итогу: к необходимости всецелого послушания «Иерархии». Но итог этот изначально дан и продекларирован; он просто повторяется сотни раз вновь и вновь.
Рериховцы и сами порой понимали, что логика не всегда на их стороне: «Наша тактика была – "не дать опомниться". Чувствознание в первый момент всегда восхищается прекрасной идеей, но если дать человеку долго подумать, то чаще всего холодный интеллект возьмет перевес»1349, - рассказывал Рудзитис Рерихам о деятельности их рижского общества.
И в самом деле, «холодному интеллекту» не найти пищи в агни-йоговском цикле, в котором труд доказательств заменен потоком напыщенных декларацийa. Здесь нет доказательств ни фактических, ни логических, ни диалектических.
«Живая Этика» не несет на себе следов знакомства с историей философии: ссылок на Аристотеля или Декарта, Гегеля или Канта там не обрести. И даже когда имена философов (например, Пифагора или Платона) мелькают в их трудах — они приглашаются туда в качестве “посвященных адептов”, то есть в качестве носителей неких магических знаний, а не в качестве собственно философовb, а Платону вообще пришлось отдать свое имя некоему духу, который от его имени являясь Рерихам, рассказывает им занятные байки о жизни на других планетах…
Обогащение содержания, получение нового знания в этих книгах происходит внелогическим, нефилософским путем: «Чую, уже можно зеркала посмотреть. 1. туман лиловый – Удрая (Ю.Н. Рерих) явную получит посылку. Я новых людей выбираю для него. 2. Вижу туман зеленый – Люмоу (С. Н. Рерих) невесту нашел. Светлая голова. Рода хорошего. Прекрасные прошлые жизни. 3. Туман зеленый – Учитель положил руку на голову Люмоу, являя Урусвати (Е. Н. Рерих) мыслью может зажечь сердце Люмоу. 4. Вижу туман синий – Урусвати получает свое желание. 5. Вижу туман золотой – на дороге Фуяма (Н. К. Рерих) и Урусвати, У. и К., лама собирается их встречать»1350.
Да, и тексты «Живой Этики» могут стать предметом для философского анализа. Но таковым может быть что угодно – вплоть до сказок про Винни-Пуха. Когда-то нефилософские сами по себе тексты Вед и Упанишад стали предметным полем для философского анализа многообразных школ индийской философии. Нефилософские же текст Библии легли в основу христианской философии.
Между «гнозисом» и его философской рефлексией даже не обязательно должны пролегать столетия. Пример того, как в одном человеке совмещалось медиумическое переживание «откровения» с последующим философским осмыслением своего опыта дает Владимир Соловьев. Он также владел «автоматическим письмом». У него также были видения и голоса мистико-эротического характера. Вот одна из страничек его архива:
Автограф на листе писчей бумаги с синими линейками и с водяными знаками - (марка, слова — Stowford Mills' год: 1877). Наверху крупными буквами: ПРОГРАММА. Под заголовком зачеркнуты четырьмя косыми чертами две строчки (/. О философской свободе. Форма и содержание философии). В третьей строке зачеркнуты три слова (Идея и факт) — причем над словом "идея" стоит незачеркнутая цифра 2, а над словом "факт" — I. Далее: "Абсолютное всеед /инство/ как сущая истина (Бог) и мировая рознь как необходимый процесс". В этой фразе слово "Абсолютное" надписано сверху строки, а под ним зачеркнуто слово "положительное", — причем это слово дважды подчеркнуто волнистой чертой для обозначения, по-видимому, необходимости его восстановить, После этой записи — измененным почерком — диалог, текст коего таков: Sophie. Ну что же милый мой? Как ты теперь себя чувствуешь? Милый я люблю тебя. Sophie. Я не хочу чтоб ты был печальным. Я дам тебе радость. Я люблю тебя. Sophie.
Вторая страница листа пустая. На третьей странице такой текст: Sophie. Я буду рада получить от тебя весть. Милый мой как я люблю тебя. Я не могу жить без тебя. Скоро скоро мы будем вместе. Не печалься все будет хорошо. Sophie.
На четвертой странице текст (в обратном порядке по отношению к верхнему краю бумаги) — обычным почерком (не автоматическое письмо).
Мировой процесс есть воплощение божества в мире. Это воплощение обуславливается мировою душою, которая, соединяясь с божественным началом или воплощая его в себе, воплощается с ним вместе в материальном бытии как своем теле, которое становится телом Божиим по мере того, как сама мировая душа полнее и свободнее соединяется с Божественным началом.
В последней фразе вместо "полнее" первоначально было написано "теснее". Указанный порядок страниц придется изменить, если принять во внимание положение водяных знаков бумаги: тогда четвертая страница должна быть обозначена первой и так далее1351.
Но Владимир Соловьев публиковал не мистические «исходники», а рационально-философскую обработку своего опыта. Поэтому он – философ. Тексты же «Агни Йоги» так и остаются мистическими дневниками.
Быть может, однажды и тексты Агни Йоги смогут вдохновить кого-то на философскую работу с ними. С религиозным по своему происхождению материалом можно работать и вполне научно (библейская текстология является вполне строгой наукой) и вполне философски (именно в ткань философского рассуждения встраивались евангельские тексты русскими философами рубежа 19-20 веков).
Однако, тексты “Агни Йоги” и письма Елены Рерих с пояснениями к циклу ее книг не показывают применения каких бы то ни было рефлективных, философских и научных методов для исследования данных “космического откровения”. Здесь не религиозные мифологемы переносятся в пространство философии или науки, но, наоборот, те или иные философские (или научно-популряные) тезисы переносятся в пространство мифологии, и получаемый «синтез» оказывается до такой степени чужд философской рефлексии, что даже не осознает своей собственной мифологичности.
Как справедливо заметил В. К. Шохин, говоря о гностицизме (который Рерихами постоянно ставится в пример “догматическому христианству”), “внефилософскому, в своей сущности, феномену гнозиса не противоречит, конечно, то обстоятельство, что в гностических текстах может утилизироваться и философский материал, по типологии вполне ему внешний, но этот материал начинает жить здесь по законам “другой страны””1352... Аналогично и в теософском “неогностицизме” использование философских, рационально-логических методов рассуждения или даже рассмотрение собственно философских проблем не означают, что система, в рамках которой эти экскурсы осуществляются, перестает быть религиозной – если только сама эта система в качестве своей предельной цели имеет цель религиозную.
Справедливо отметил В. Топоров, что «замечание Ф. Щербатского о том, что «логическая система [буддизма] не имела специальной связи с буддизмом как религией» верно лишь в том случае, если допустить, что и буддийская эпистемология не соотносилась подобным образом же с собственно логикой, и оно неверно при учете более широких задач, одушевлявших научные построения буддистов. Поскольку для буддизма, как, впрочем, и для большинства других религиозно-философских систем, была характерна установка на определенную цель – мокша, освобождение, буддийская логика естественно включалась (как одно из условий достижения цели) в буддизм как религиозное учение о спасении»1353.
О том, что предельная цель теософии является религиозной (как и предельный страх, которого они хотят избежать – реинкарнация в адском мире Сатурна), было уже сказано. Так что даже если кто-то из теософов и начнет использовать научно-философские методы рассуждения, если кто-то из них и начнет вкраплять в свои труды частицы рационально-аргументированных рассуждений (чего не было в «Живой Этике» Рерихов, а у Блаватской встречалось лишь на периферии - в чисто журналистской полемике) - и тогда конечная религиозно-магическая цель теософии покроет эти фрагменты своей тенью и теософия не перестанет быть религией.
Но это – в будущем. Пока же теософия способна вспоминать о существовании логики, лишь когда речь идет о критике христианства. Когда же она декларирует свои собственные догматы – то тут логика откладывается в сторону.
Вновь скажу: со временем могут появиться философы, пожелавшие строить свои системы на базе тектов Агни Йоги. Но сами же эти тексты философии не принадлежат, поскольку не используют философские методы размышления для анализа религиозного опыта (как личного, так и зафиксированного в религиозных традициях человечества).
Я считаю показательным, что за все годы моей полемики с теософами, ни в одной из книг или статей, написанных ими против меня, никто из них ни разу не дерзнул перейти к обсуждению собственно философских вопросов, разделяющих нас – вопросов о природе человека, о его личности и свободе, равно как и вопросов о свободе Бога, то есть к сопоставлению персоналистической и пантеистической философий…
Вместо этого они твердят на разные лады – “человеку, умеющему читать, не может быть неясным, что учение Рерихов – это не религиозный культ, а обычное этико-филосовское учение, которых было немало в истории человечества»a. Если уж слово «философский» авторы этого обращения не смогли написать правильно, то конечно, это не философская группа…
Более сложен вопрос об отношении к философии книжного наследия Е. П. Блаватской. Она действительно ближе к Владимиру Соловьеву: имея, как и он, «медиумические» источники вдохновения, она стремилась к систематизации своих воззрений и излагала их в сознательно полемической манере, стараясь обосновать, аргументировать те выводы, к которым она подводила своих читателей.
Но Соловьев лишь мечтал о грядущем синтезе религии, философии и науки, тогда как Блаватской казалось, что она его уже осуществила.
Если бы ее тексты появились во времена Сократа или Будды, их вполне можно было бы счесть философскими. Но за последующие полтора тысячелетия карта культуры значительно изменилась. В самой философии появились вполне строгие научные дисциплины и методы (что, конечно, не означает, будто вся философия как таковая сводится к ним). От натурфилософии отпочковалось естествознание. Появились свои традиции и методы у гуманитарных наук.
Теософия же предлагает возвращение к той стадии развития культуры, когда философия еще не отделила себя от религии и магии, а естествознание и гуманитарные науки не отделились от философии.
Теософия мыслит себя как «синтез науки, религии и философии» (таков подзаголовок главного труда Е. П. Блаватской - «Тайной Доктрины»). Однако изначальная неразличимость и позднейший синтез – это разные вещи. Синтез должен учесть и сохранить, вобрать в себя тот опыт, который был накоплен в период раздельного бытования тех источников, которые он «синтезирует». Чтобы совершить труд синтеза, необходимо владеть адекватными представлениями о том, что предлагается вовлечь в синтезаторский проектa.
Призывая различать религиозную веру и науку, я отнюдь не зову к их войне между собой, не призываю их к взаимной блокаде и отчужденности. Но как брак возможен только между двумя разными людьми, так и сотрудничество и диалог возможны лишь при наличии разнообразия и взаимного отстояния.
Поскольку рассмотрение того, какие ответы предлагает теософия на основные вопросы философии, остается за пределами данной диссертации, в пределах заявленной темы нас будет интересовать только одно: есть ли вообще у теософии возможность осуществить декларированный ею синтез. Представляет ли вообще Е. Блаватская, что такое методология рационального научно-философского мышления?
Владение научной дисциплиной предполагает не только знакомство с выводами той или иной научной теории, но и с методом, каким эта дисциплина пришла к своему выводу. Так что если сегодня философ, претендующий на научный характер своей работы, ставит перед собой задачу синтеза науки, философии и религии, то он должен заметить и учесть многообразие человеческого знания, представлять себе особенности каждой из этих трех областей человеческого познания и своеобразие тех методов, которыми пользуется каждая из них.
Собственно, именно знакомство с философией способно придать такому проекту методологическую ясность и обоснованность. Если же человек демонстрирует неспособность замечать противоречия в своих собственных текстах, если он не в состоянии адекватно осмыслить даже свои собственные действия (например, он не отдает себе отчета в том, на каком языке он говорит в данную минуту – на языке физики или мифа), то из этого следует, что из его синтезаторской суеты не может получиться научной философии (а именно это, наверно, должно быть итоговым продуктом синтеза по крайней мере «науки и философии»).
Одна из важнейших задач философии состоит в том, чтобы помочь исследователю осознать методологию его мышления и поиска. Критерий профессиональной состоятельности человека в том, что подлинный специалист всегда знает границы своей компетентности. Он знает, где границы применимости его метода. Он знает пределы своего знания и, соответственно, отличает от них запредельные пространства своей верыa.
Христианская теология (не каждый верующий, а именно профессиональный теолог) умеет различать, что в ее суждениях научно доказуемо, а что является предметом веры. Христианство, несомненно, есть вера. Это не научный образ познания мира, но действительно религиозный. Однако ряд областей богословия является вполне научным. Например, методы сбора материала и его интерпретации (герменевтики), способы доказательства и опровержения, которыми пользуется историк церкви или специалист по патристике, вполне идентичны методам работы светских ученых.
Перед лицом теософского «синтеза» также уместен этот простой вопрос: все ли положения теософии научны? Может ли сама теософия различать в себе философские, научные и религиозные пласты? Если нет, если она постоянно путает религиозный и научный контексты, значит, именно философская методология в теософии отстутствует.