ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 24.10.2020
Просмотров: 4535
Скачиваний: 15
250
251
исполнителей выражается в этом распространенном образце мышления:
«Действие запрещено государством.
Определенные предписанные «внешние обстоятельства» докажут факт совершенного действия.
С совершившим действие будут поступать определенным образом».
Этот крестовый поход против субъективного элемента в сознании судебного исполнителя в некоторой мере определен желанием судьи или чиновника избежать ответственности .
Психопатологический подход устраивает нечто весьма похожее на панику среди тех, кто пытался описать проявления человеческой жизни в традиционных общесмысловых категориях. Кажется, дюжина мотивов расцветает там, где раньше был зачаток только одного.
Давайте посмотрим, что это значит для политической теории. Длительное изучение людей дает нам возможность различать детали процесса, с помощью которого людьми достигается встречающийся во взрослой жизни политический образец.
Когда X. баллотируется на должность или выносит приговор, его поведение в высшей степени обусловлено сознательными и бессознательными мотивами, которые сформировались в последующие образцы в период младенчества, детства и в подростковом возрасте. Признание принадлежности к коллективному порядку никогда не действует обособленно, и сравнение историй жизни показывает, что это внушено ребенку на основе значений, которые он выработал в своей борьбе сначала против запретительных факторов окружения, и теперь, когда он воспринял требования окружающей среды, против собственных антисоциальных импульсов.
Ранние ограничения, которые накладывает на ребенка окружение, важны тем, что они встречают реакции той части тела, которая предрасполагает ребенка определенным образом встречать последующие ограничения. Эти ранние ограничения нало-
жены на ребенка путем причинения боли или переключения внимания на доставляющие удовольствие стимулы. Подавление, следовательно, устанавливается в организме с помощью force та-jeur1 со стороны окружения так, что ребенок просто подавлен или побежден им.
До сих пор растущий человек социализировался в своем развитии в том смысле, что был автономным по отношению к объектам своего окружения. Младенец учится «морали сфинктера» (по выражению Ференци), однако это не включает эмоциональные взаимоотношения с объектами. Его тело испытывает удовольствие (внутренняя пластичность), и окружение является инструментом для снятия простейшим способом телесного напряжения. Постепенно ребенок начинает искать пути активных эротических действий на теле другого. Этот внешний натиск деятельности снова ограничивается и часто блокируется в силу force majeur. Вместо сексуального отношения к объектам теперь появляется новая форма отношений, и ребенок социализируется, включаясь в деятельность окружающих.
Следует помнить, что эмоциональные связи устанавливаются двумя путями: выбором объекта (для сексуальных действий) и идентификацией. Идентификация, пишет Фрейд, - это исходная форма эмоциональной привязанности к объекту. Она может стать замещающей для чувственной привязанности к объекту и может возникать с каждым новым ощущением общности с каким-то другим человеком, который не является объектом сексуального инстинкта. Последнее является частичной идентификацией. Качества объекта копируются (принимаются на себя). Об энергии идентификации сказано, что она исходит от сексуальных инстинктов, в которых подавлено стремление к целям. Название государства, церемониальные акты для выражения уважения к церемониальным символам - все это и другое - характерная особенность взросления ребенка.
Характерная, можно сказать, часто встречающаяся особенность, но не неизменная. Детей всегда включают в систему препятствий и поблажек (способы воспитания детей), и они всегда
1 Александер и Стауб прокомментировали это в своей работе «Der Verbrecher und seine Richter». Однако это принципиально обусловлено подозрениями государственного служащего.
252
Force majeur (франц.) - непреодолимые препятствия. - Прим. пер.
253
воспринимают порядок подобного рода. Но в некоторых случаях, когда нация зависима от государства, признание отношения государства может сопровождаться чувством возмущения.
Государственный образец сам по себе доминирует, когда большое число людей воспринимает его как более чем простое состояние дел, и идея подкрепляется «неуместными значениями». Некоторые люди навязывают свою мотивацию другим через государственный образец. Этих людей, деспоты они или энтузиасты, можно определить как «корни», активные источники энергии для сохранения и развития государственного образца.
Фрейд рассматривал государство как эмоциональное единство1. Граждане государства идентифицируют себя с абстрактным объектом (идея государства) и эмоционально связаны частичной идентификацией, которая возникает в восприятии аналогичных взаимоотношений с объектом. Келсен возражал против этой концепции государства как реального субъективного единства, приводя доводы, что идентификация - это процесс между людьми, и каждого гражданина государства нельзя рассматривать как вступившего в личные отношения с каждым другим. Далее если его узкое толкование идентификации было бы хорошо обосновано, государство могло бы, тем не менее, рассматриваться как реальный субъективный союз на основе взаимосвязанных идентификаций. А идентифицировал себя с В, В с С, и одна из особенностей В, которую ребенок А обычно воспринял бы (ин-троецировал), и была бы названием и другими символами государства.
В самом деле, именно взаимосвязанный характер идентификаций разумно обеспечивает вхождение символа государства в представление ребенка о самом себе. Существует такой процесс, как негативная идентификация, отказ от образцов, которые связаны с ненавистными людьми. Ребенок обычно подвергается воздействию со стороны многих взрослых и сверстников, и если все они ассоциируют себя с государством, ребенок почти определенно отвергнет только те образцы, которые относятся исключи-
1
См. его изложение социальной психологии
в работе «Massenpsy-chologie
und
Ich-Analyse».
254
тельно к ненавистным ему людям. Это является главной причиной сохранения власти образцов, когда-то принятых группой.
В психоаналитической литературе по социальным и политическим процессам стало общепринятым описывать государство как универсальную замену отца. У нас есть возможность обстоятельно обсудить проблемы, поднятые подобным обобщением. Особым вкладом психопатологического подхода является многообразие открытых им индивидуальных смыслов. Наступает облегчение от открытия, что многообразие все же ложно, и правы те, кто настаивает на большом упрощении человеческих мотивов. Точка зрения, на которой я настаиваю, заключается в том, что данные, полученные с помощью психопатологической процедуры, гораздо важнее для политической и социальной науки, чем однонаправленное обобщение может заставить кого-либо предположить.
Особая ценность психопатологического подхода состоит в том, что он представляет собой супермикрометод, использующий индивидуальные случаи для изучения культурных образцов. Если мы возьмем политический образец и рассмотрим его в связи с частными историями реальных людей, то обнаружим, что этот образец изменяет значения от человека к человеку, но так, что обширные группы связанных значений доступны для уяснения. Важно любое субъективное событие, которое часто связано с политическим образцом. Действенные обобщения зависят от множественных случаев, которые отбираются из различных групп в культуре и изучаются методами, способными раскрыть субъективный контекст. Это пункт, где количественные процедуры могут оказаться полезными для исследователя культуры, внимание которого сосредоточено на образцах, где важен субъективный элемент.
Однако дадут ли эти исследования что-либо ценное, если субъективные события столь множественны, что любое из них может быть соединено с любым другим субъективным событием? Почему бы в самом начале не ограничить исследование, сказав, что общая теория вероятности может быть применена для определения частоты, с которой можно ожидать одновременное появление двух любых из числа точно установленных субъектив-
255
ных событий. И не ограничится ли, вероятно, наше эмпирическое исследование перечислением субъективных состояний и часто сопровождающих их движений, предопределяя, таким образом, любую попытку открыть чаще повторяющиеся, а не просто случайные совпадения, предшествующие и последующие? Если вы достаточно долго понаблюдаете, не обнаружится ли, что каждое субъективное событие связанно со всеми остальными?
Огромное количество фактов подтверждает эту точку зрения. Верно, что немало влиятельных психологических школ мышления возникло и некоторое время активно развивается в узких рамках, а затем застывает в поверхностном описании «способностей» или «инстинктов», простых перечислений образцов, которые абстрагированы от всех конкретных событий и поэтому могут сочетаться в любом событии в почти бесконечных комбинациях. Поиск особых связей сократился, и психологическая заводь лишь чуть всколыхнется, когда кто-нибудь бросит в нее камень в виде новой теории специфической каузальности, которая замутит воду до тех пор, пока не обнаружится, что специфическое событие произошло лишь случайно. В этом смысле единственные, кто вносит вклад в психологию, - это те, кто достаточно наивен или небрежен, чтобы преувеличить роль особого типа опыта. Итак, либо у нас есть психологии, опирающиеся на «страх», «любовь» или «подражание», либо длинная вереница отдельных подчиненных терминов, «опасения», которые размножаются по мере расширения уровня конкретных наблюдений, и несостоятельность избранного фактора все объяснить становится очевидной или скрывается.
Так, история психологии могла бы быть написана путем принятия «завершенных» систем, с помощью анализа функциональной эквивалентности применяемых категорий и сведением каждой новой системы к набору синонимов для терминов предшествующих систем. Эта гипотетическая история психологических теорий могла бы показать, как исследователь, находящийся под сильным впечатлением от определенного опыта, мог бы воспользоваться определенными терминами для их описания, и как, противостоя все большему и большему напору эмпирической реальности, будет видоизменять отличительные значения своих
объяснительных понятий, не соответствующих действительности. История психоаналитической терминологии, как ее изложил Ранк в своем курсе генетической психологии, может стать подспорьем для подобного сравнения.
Неужели больше не останется ничего, кроме словарей синонимов, представляющих весьма сомнительный вклад в лингвистическое исследование? Может случиться так, что наша проектируемая история покажет, что каждая психологическая система оставит после себя постоянное наследство в форме важного «механизма», который ранее не выделялся. Отныне весь круг «причинности» входит в любое событие, и число важных механизмов, которые можно выявить в «разуме в данную минуту», бесконечно. Следовательно, наша гипотетическая сила может закончиться принятием предположения, что некоторые события могут осуществляться не только со случайной частотой, подчиняясь оговорке, что экспериментальное подтверждение никогда не будет достоверным, как в будущем. Отчетливые конфигурации могут никогда не «появиться вновь». Мы обычно говорим, что вероятность повторения события в будущем увеличивается, если оно неоднократно повторялось в прошлом. Однако нет средств продемонстрировать, что будущее содержит сходные конфигурации в прошлом времени. Возможность будущего повторения события «невозможна». Если событие кажется предсказуемым, это так, потому что наше знание о непредвиденных обстоятельствах ограничено, и наши последовательности подобных конфигураций могут, тем не менее, рассматриваться как особые случаи «непоследовательности». Стабильность, выражаясь в высшей степени парадоксально, ~ это особый случай нестабильности. Открытие совокупности механизмов, переделка которых за короткий период обогатит аппарат социального контроля, - это мечта (или мираж?) психологии.
Будут ли эти возражения хорошо обоснованы, зависит от результатов проверки, и они не подходят для диалектического решения. Можно отметить, что поиск обобщенных механизмов основывается на не более устойчивом логическом основании, чем поиск субъективных последовательностей, так как механизмы
256
257
подобны проявлениям мира событий и как таковые подчинены тем же законам «невозможности» повторения.
Следует повторить, что цель исследования историй жизни -это не достижение таких тонких обобщений, подобно утверждению, что государство - универсальный образ отца (символ). Для изучающего культуру имеют значение не субъективные сходства черт, а субъективные различия между членами одной и подобных ей культур. Форма истории жизни - это именно то, что имеет особое значение для изучения культуры и занимает свое собственное, обоснованное место как объект исследования в мире событий.
Сейчас мы можем кратко проследить шаги, которые были предприняты в этой монографии. Психопатологический подход был исследован в историческом ракурсе, и была проиллюстрирована особая ценность метода свободных ассоциаций в использовании разума. Подобным образом было показано его значение для понимания политических типов со специальной ссылкой на агитаторов и администраторов.
Общая формула для истории развития политического человека включает три термина:
p)d}r = P,
гдер означает частные мотивы, d - смещение на общественный объект, г - рационализацию в терминах общественного интереса, Р символизирует политического человека, и } обозначает «преобразование в».
Политический человек разделяет р - частные мотивы, сформированные в ранний период жизни, с каждым человеком, и d-смещение на общественный объект - с некоторыми людьми. Отличительный признак homo politicus - это рационализация смещения в терминах общественных интересов. Политические типы можно выделить в соответствии со специализированным или сложным характером функций, которые они выполняют, и выполнение которых для них желательно. Это политические агитаторы, администраторы, теоретики и различные их комбинации. Имеются серьезные различия в историях развития каждого из этих политических типов.
Отличительный признак агитатора - это высокая ценность для него отклика публики. Агитаторы как класс являются явными нарциссическими типами. Нарциссизм усиливается из-за препятствий, проявляющихся в ранних любовных отношениях или в силу излишней снисходительности и восхищения в семейном кругу. Либидо блокируется в движении вовне на объекты и возвращается к личности. Предпочтение отдается подобным себе сексуальным объектам, и, таким образом, характерен сильный гомосексуальный компонент. Среди агитаторов жажда эмоционального отклика гомосексуального типа смещается на обобщенные объекты, и высокая ценность придается идущим от сообщества в целом эротическим, эмоциональным откликам. Агитатор ораторского плана, в противопоставление публицисту, видимо, демонстрирует долгую историю успешного мошенничества в общении со своим окружением. Агитаторы существенно отличаются спецификой и общностью социальных объектов, на которые они успешно смещают свои эмоции. Те, кто был сознательно привязан к своим родителям, и те, кто был удачливым мошенником («примерные дети»), склонны выбирать далекие и всеобщие объекты. Те, кто сознавал подавление серьезных обид против ближнего окружения, и те, кто был не способен успешно разыгрывать роль обманщика, предрасположены выбирать более непосредственные и личностные замены. Рациональная структура склоняется в первом случае к теоретической завершенности. Выбор объектов для смещения эмоций зависит от моделей, которые предлагаются при создании ранних идентификаций. Когда гомосексуальная позиция является чем-то важным, агрессивное, вызывающее отношение к окружению, вероятно, смещается на себя; когда реальна боязнь импотенции, грандиозные реакции прорисовываются более отчетливо.
Администраторов как группу отличает ценность, которую они придают координации усилий в продолжающейся деятельности. Они отличаются от агитаторов тем, что смещают свои эмоции на не столь далекие и абстрактные объекты. В случае одной значительной группы эта неудача достичь абстрактные объекты обусловлена чрезмерной поглощенностью определенными членами семейного круга и сопутствующей этому трудностью в оп-