ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7538
Скачиваний: 2
При современном состоянии знаний единственно допустимой гипотезой взаимоотношения психического и физического является, таким образом, конструкция, настаивающая на единстве того целого, которое лежит в основании феноменов психического и физического, на том, что обе эти стороны являются двумя внешними проявлениями одного и того же. Только такое объяснение делает вполне понятным, почему возможны такие явления, что нанесение удара, в голову, в качестве травматического повреждения, отражается самым непосредственным образом на психической жизни лица, а психический феномен испуга может вызвать такие внутренние перемены, которые ведут к разрыву кровеносных сосудов. Только монизм, как построение отношения психического к физическому, позволяет установить такую систему взаимоотношения психического и физического, которой не противоречит ничто из того, что до сих пор открыто путем опыта.
Но перейдем, однако, к ближайшему рассмотрению тех существенно важных последствий, которые вытекают из того обстоятельства, что существует самое тесное взаимодействие между физическим и психическим.
5
Мы пришли к выводу, что связь между психическим и физическим является взаимодействием этих двух порядков явлений. Еще раньше мы сделали при этом оговорку, что понимаем физическое и психическое не в смысле метафизических сущностей, но в качестве определенных явлений. Мы понимаем слово "психический" только в значении совокупности того, чем представляется наш внутренний опыт, в смысле тех ощущений, мыслей, чувствований, намерений и проч., которые мы способны переживать; термин "физическое" или телесное мы применяем, в свою очередь, только по отношению к протяженным объектам, могущим быть сведенными, прямо или косвенно, на движение определенного вещества в пространстве.
Непосредственным последствием взаимодействия психического с физическим является, между прочим, следующее: физическое обусловлено психическим в том смысле, что физическое мы видим только в свете и через призму психического; но психическое, в свою очередь, обусловлено физическим и это проявляется в том, между прочим, что феномены нашей душевной жизни не могут совершаться вне принципов закона сохранения энергии. Физическая подкладка психической деятельности приводит нас неудержимо к тому, что мы не можем делать исключения из закона о сохранении энергии для той части физических явлений, которые делают возможным явления психические. Правда, нельзя утверждать, что закон сохранения энергии доказан относительно всех существ и сил природы, и можно даже с уверенностью сказать, что вряд ли он будет когда-нибудь вообще доказан в категорической форме уже потому, что людям, по всей вероятности, никогда не будет известна вся совокупность содержания природы*(194). Закон сохранения энергии является только гипотетическим объяснением наблюдаемых во многих областях фактов. И в области естествознания на закон этот смотрят, главным образом, только как на вспомогательное средство для дальнейшего приобретения знаний.
По неполная доказанность закона сохранения энергии, по признанию большинства психологов, понимающих науку о духе, как дисциплину, основанную на опыте, не дает еще права игнорировать этот закон в области психологии и отказываться от тех выводов, которые он постулирует в науке о духе. Не подлежит, думается нам, сомнению, что каждая отдельная наука не может себе ставит более высокой цели, как трактовать ту область явлений, которые подлежат ее ведению, таким образом, чтобы, считаясь вполне с особенностями случаев, входящих в ее область, в то же время не терять из виду того, что является лучшим достоянием и опорой знания в науках смежных.
Итак, вне закона сохранения энергии мы не знаем проявления психической деятельности, как не можем, оставаясь на почве наблюденных фактов, предполагать деятельность психическую без физического корреллятива. Но если это так, то из этого принципа вытекают в высшей степени важные последствия. Не являясь чем-то таким, что способно составить новую прибавку к нашему запасу потенциальных, содержащихся в организме сил, деятельность психическая для того, чтобы проявиться вовне в форме какого-нибудь движения, должна считаться с тем запасом энергии, который приобретен организмом. Мы уже знаем из предыдущего, что запас этот заимствуется организмом из окружающей его природы путем введения в него питательных веществ, при помощи органов дыхания и проч. Служа стимулом разных движений организма и перемен в нем, психическая деятельность может побуждать организм возвращать только ту энергию, которая была в нем накоплена. Само собою разумеется, что не нужно видеть исключения из этого общего принципа в том обстоятельстве, если какое-нибудь незначительное изменение у периферического конца приносящего нерва породит относительно большое количество изменения в каком-нибудь, соседнем с ним, нестойком нервном веществе. Передаваясь, все далее и далее, разным внутренним нервным узлам, первоначальное незначительное раздражение может вызвать, наконец, такую энергию конечного проявления, которая, на первый взгляд, не стоит ни в каком соответствии с полученным первоначально раздражением конца периферического нерва. Та работа, которую производит этим путем организм, по сравнении ее с непосредственной силой первоначального импульса, может превышать энергию последнего во много раз. Но это еще не будет исключением из того принципа, что организм способен только на проявление той энергии, которая является в нем данной*(195).
Из обусловленности психического физическим, в том смысле, как мы ее понимаем, вытекает в частности, с нашей точки зрения, строгая обусловленность, а следовательно, и закономерность всей той области нашей психической жизни, которая сопровождается внешними проявлениями и сказывается в форме движений или задержки движений, сказывается, словом, в форме известных действий или поступков. Уже одного того аргумента, что проявления психической энергии невозможны без физических сопровождений, а эти, в свою очередь, подчинены закону сохранения энергии, достаточно, строго говоря, для того, чтобы отвергнуть доктрину о полной произвольности наших действий, доктрину о совершенно свободной или относительно свободной воле. Но сила, приводимого нами, аргумента значительно возрастает от того двигательного характера, который присущ всем вообще элементам, из которых, как мы впоследствии увидим, слагается волевое действие. Свобода воли, в смысле свободы желать того или другого, предполагает свободу действовать в любом направлении, свободу создания новой энергии без причины, предполагает ряд результатов без достаточной причины. Но это, конечно, совершенно недопустимо с точки зрения взгляда, отводящего подобающую роль процессам физическим в деле проявления феноменов психических.
"Тот великий и естественный аргумент, пишет Маудсли, который убеждает нас в существовании Бога, всегда сводился к тому, что все, входящее в область человеческого познания, должно иметь свою причину, что это является необходимым требованием человеческого ума и что для конечной причины всех вещей должна существовать причина причин, великая первопричина"*(196), но все это отрицается, когда утверждают, что возможно бесконечное создание энергии по нашему произволу, без того, чтобы считаться самым скрупулезным образом с запасом той энергии, которая в нас имеется в потенциальном состоянии. Утверждения сторонников признания свободной воли, опирающиеся на то, что в проявлениях телесной деятельности ничего нет общего с тем, что хотя бы в некоторой степени походило на ту энергию, которую мы сознаем в себе, как волю, утверждения, настаивающие на том, что в проявлении деятельности нервной системы мы не имеем затраты физической силы, представляют собой вряд ли что-либо заслуживающее серьезного обсуждения после факта установления той тесной зависимости, которая может быть констатирована между физическим и психическим. Существенность этой связи и побудила нас в своем месте остановиться с такой подробностью на данных соотношения физического и психического.
Если нам наше сознание и нашептывает о существовании в нас свободы действования или свободы выбора, то психологически не трудно объяснить это сознание нашей свободы. Наше сознание не может являться компетентным судьей в этом вопросе. Оно освещает собой только то, что в данный момент служит его объектом. Наше сознание в каждый момент не обнимает и не может обнимать того длинного ряда антецедентов, прямым последствием которых оно, однако, с необходимостью является. Наше сознание открывает нам то, на чем остановился наш выбор, но не посвящает нас в то, что лежит вне его*(197). Поступая известным образом, нам кажется, что мы поступили совершенно свободно. Это объясняется тем, что сознание своего ego не всегда распространяется на весь комплекс идей, чувствований и, вообще, психического богатства человека. В случаях выбора какого-нибудь решения человеческому "я" кажется, что оно с точки зрения актуализованного состояния, приняло решение совершенно произвольно. Но эта точка зрения игнорирует то обстоятельство, что самое возведение, того или другого, психического материала на степень объекта нашего сознания подготовлено и с необходимостью обусловлено тем, что осталось бессознательным. При таких обстоятельствах вполне естественно, если личности кажется, что известное решение единственно было подсказано ее желанием, тем комплексом чувствований и идей, которыми она располагала в данный момент, который составлял для нее всю область сознательного, всю область ее "я". Наше сознание, словом, не сознает элементов, подготовляющих и обусловливающих его, а потому и бессильно непосредственно свидетельствовать нам о той необходимости, с которой возникают те или другие решения.
Определение деятельности лица его предыдущими опытами, определение его тем, что характеризует данное лицо, как таковое, столь естественно, что вряд ли может возбуждать какие-нибудь сомнения. Опыты прошедшего зарегистрированы, так сказать, в нервном строении той или другой личности и с необходимостью влияют на его поведение или, другими словами, на всю совокупность проявлений его волевой деятельности. Вполне естественно, что опыт минувших психических опытов является не единственным фактором, оказывающим влияние на волю лица. Эта последняя складывается и под непосредственным влиянием тех впечатлений, которые данное лицо получает в данный момент, и зависит, далее, несомненно, от общего и местного физического состояния его организма. С научной точки зрения, было бы совершенно необъяснимо, если, говоря о волевых решениях и, вообще, действиях, мы принимали бы, что действия эти не должны с необходимостью протекать по известному руслу, в зависимости оттого, что они совершаются нами более или менее часто и что, вообще, они должны определяться с необходимостью теми психическими связями, которые неотделимы от того или другого индивида, составляют часть его "я".
Доктрина о существовании у человека полной свободы или относительной свободы воли, столь распространенная у философов самых разнообразных направлений, доктрина, ссылающаяся, в числе прочих аргументов, на данные самосознания, вполне игнорирует, по-видимому, то, что человечество всегда жило и живет и теперь с совершенно противоположным взглядом на характер нашей воли. Для человека, хотя немного освоившегося с тем, что его окружает, не может быть ни малейшего сомнения в том, что люди, имеющие опыт в известной области, при известном положении этим опытом воспользуются, что люди, преданные известным страстям, при первом искушении, этим страстям поддадутся, что солдат, побывавший под градом пуль, будет спокойней оставаться под неприятельским огнем, чем новичок в этом деле; для человека, имеющего кое-какой жизненный опыт, не может представлять сомнения, что лицо, умеющее плавать и брошенное в воду, будет стараться спасти свою жизнь плаванием и проч. Но, переходя от случаев более простых к более сложным, для всякого ясно, что лицо, воспитанное в лучших правилах, будет и реагировать на какое-нибудь явление совершенно отличным образом, по сравнению с лицом, видевшим другие примеры и приученным действовать иначе. На этот образ поведения лица, получившего известное воспитание, можно рассчитывать с такою же точностью, как на теплую погоду в зависимости от перемены северо-восточного ветра на юго-западный.
Данные, так называемой, моральной статистики, свидетельствуя нам о постоянстве, при известных условиях, тех количеств, которые характеризуют самые произвольные, по-видимому, из человеческих действий, представляют, в свою очередь, весьма веское доказательство в пользу того, что человеческие действия подлежат определенным законам, что, при известных предшествующих, они неизменно приводят к одним и тем же результатам. Определяемость нашей воли известными постоянными причинами, признают даже и сторонники относительной свободы воли.
"Та закономерность, которую обнаруживает нравственная статистика, пишет Дробиш, в произвольных и логических действиях объясняется не каким-либо фантастическим законом, но является продуктом постоянных, хотя и могущих подлежать изменениям причин*(198). Дробиш сознается, что наклонность к совершению известных действий обусловливается частью особенностями человеческой природы, частью теми свойствами, которые индивидуальны или присущи тому или другому лицу по обстоятельствам, которые находятся в зависимости или от расы, или от общественных условий, в которые поставлен индивид, или от обстоятельств его личной жизни. Если понимать, продолжает тот же писатель, под произвольными действиями только такие, которые совершаются по нашему произволу, то данные нравственной статистики приводят к убеждению в том, что произвол не существует, так как повсюду эта статистика наталкивается на известные мотивы, побуждения, которые с необходимостью приводят к известным действиям. Но, будучи сторонником относительно свободной воли, Дробиш отмечает, что данные нравственной статистики оставляют совершенно неосвещенным вопрос о том, может ли в каждом конкретном случае человеческая воля определяться разумными основаниями, обладает ли воля той разумной силой благодаря которой человек может направить свою волю в ту или другую сторону. Дробиш полагает, что самые глубокие внутренние психические мотивы действий почти совершенно исчезают от выводов нравственной статистики*(199) Считая абсурдом признание воли свободной, Дробиш, а вслед за ним и целый ряд других психологов, полагает, что человеку дана способность обдумывать и взвешивать отдельные мотивы. В этой способности проявляется, прежде всего, свобода и самостоятельность мышления человека, независимость суждения и познания от всякого стремления и хотения. Эта свобода лежит в природе мышления и взвешивания и имеется налицо в каждом индивиде постольку, поскольку он приобрел навык к мышлению. Но, кроме этой свободы, в сфере человеческой воли обнаруживается еще другой вид свободы, который сводится к способности допускать или не допускать возникновение хотения в зависимости от того, одобряется ли оно разумом. Так как эта деятельность предполагает руководство мотивами, то здесь нельзя усмотреть полной свободы, но следует видеть только относительную свободу воли. Поведение человека в этом смысле отчасти регулировано личным характером человека, внешними обстоятельствами, вызывающими желание, состоянием организма действующего и проч. Но при всем том, выбор между тем, к чему его приводит взвешивание, и тем хотением, которое при помощи размышления отодвинуто на задний план, остается человеку, по-видимому, свободным. Настаивая, таким образом, на том, что воля человека подчиняется и обусловливается мотивами и следовательно не вполне свободна, Дробиш, тем не менее, считает возможным настаивать на ее относительной свободе, исходя из того, что человеку дана возможность свободно обсуждать и взвешивать отдельные мотивы, а затем в известных пределах и выбирать между ними. Только в известных пределах, потому что характер человека, обстоятельства, с которыми ему пришлось столкнуться, состояние его организма, внешние космические влияния, т. е. все то, что, так или иначе, действует в его душевную природу, не представляет собою факторов, действующих с необходимостью.