ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7572
Скачиваний: 2
Нам кажется, что та ошибка, которая лежит в некоторых частях учения Дробиша, именно и сводится к тому, что он настаивает, с одной стороны, на полной свободе взвешивания и размышления и на не вполне принудительном характере для человека тех влияний, которые его окружают. Через такое относительное допущение свободы Дробиш вводит в понятие нашего действования некоторое неподчинение или неполное подчинение причинности, что равносильно свободе от причинности. Уже самое маленькое отклонение от действия причины свидетельствует о свободе от нее. Но, между тем, именно эта-то свобода, которую Дробиш облекает в свободу и самостоятельность мышления (dic Freiheit und Selbststandigkeit der Intelligenz), ни в каком случае недопустима с точки зрения той обусловленности психического физическим, на которой мы останавливались в предыдущем изложении. То, что кажется Дробишу свободой мышления, есть в сущности возвышение над другими элементами сознания того представления, которое, по своим физиологическим условиям, является наиболее устойчивым, но при таких обстоятельствах речь может быть не о выборе, но о неизбежной необходимости.
Данные моральной статистики с несомненностью, таким образом, кажется нам, свидетельствуют о том, что при известных, строго определенных, условиях и число преступлений или нарушений известного рода достигает известной высоты, но что с переменой этих условий может изменяться и численность нарушений. Одинаковые приблизительно числа, которые дает моральная статистика по отдельным рубрикам, свидетельствует только о том, что в общей сложности причины, обуславливающие число тех или других обстоятельств, которые регистрируются моральной статистикой, подлежат, в общем, незначительным колебаниям. Нельзя при этом игнорировать и того, что изменение условий в благоприятную сторону для одних индивидов парализуется изменением в неблагоприятном смысле для других каких-либо индивидов. Но и здесь не скрывается под этим фактором чего-либо такого, что слагалось бы на почве игнорирования закона причинности. В связи с сказанным нами, о строгом бюджетизировании, так сказать, числа преступлений, самоубийств и проч. в обществе не может быть и речи. Число этих феноменов находится в непосредственной зависимости от состояния общества, от фактора, который далеко не может быть признан неизменным*(200).
Но возникает вопрос, раз данные нравственной статистики свидетельствует нам, что в области волевых действий господствует полная необходимость в смысле обязательного следования за известными психическими и физическими условиями строго необходимых последствий, то не стоит ли с этим в несоответствии то обстоятельство, что одни и те же мотивы вызывают в разных личностях различную реакцию.
То обстоятельство, что одинаковые мотивы могут вызвать различный образ действий у разных личностей, не мало, думается нам, не должно подрывать убеждения в существовании строгой закономерности в области волевых явлений. Напротив, это служит в наших глазах одним из наиболее несомненных доказательств того положения, что при известных предшествующих и последствия с необходимостью принимают ту или другую форму.
Ниже мы будем иметь случай остановиться на вопросе о том, что, наряду с непосредственно сознаваемым содержанием, в состав понятия личности входят еще такие элементы, которые образуют потенциальный материал сознания и, имея свое самостоятельное существование, в роли как бы следов минувших психических опытов лица, могут влиять самым несомненным и недвусмысленным образом на нашу сознательную деятельность; а вместе с тем и на наши волевые проявления.
Мы не идем так далеко, как те, которые принимают, что опыт минувших психических опытов может передаваться по наследству, несмотря на то, что за такую точку зрения высказываются такие авторитеты, как Маудсли, а в некоторой степени и Спенсер. Первый из них полагает, что, отпечатлеваясь на нашей телесной организации, опыт минувшего может передаваться наследственно в форме физиологических особенностей. Маудсли думает, что достаточно каких-нибудь из ряда обыкновенного выходящих условий, в форме ли болезненного состояния организма, или какого-нибудь перелома, совершающегося в нашей нравственной сфере для. того, чтобы в нас возродились те, унаследованные нами от предков, качества, которые были скрытыми в нас,-качества, существования которых мы не подозревали и которые могут, тем не менее, проявляться при надлежащем случае*(201). Наши поступки должны быть возведены часто к особенностям, приобретенным наследственно и приводящим к наполнению нашей душевной жизни тем же содержанием, что и жизнь наших предков, а вместе с тем, по закону тождества, и к тем же последствиям.
Хотя учение о законах передачи потомству известных физических, а вместе с этим и психических особенностей*(202), представляется вопросом, недостаточно еще освещенным наукой, тем не менее, не подлежит более сомнению, что потомкам могут передаваться особенности выговора, походки, почерка и проч., при таких обстоятельствах, когда не может быть и речи о подражании. Таков, напр., тот случай, когда внук, родившийся после смерти деда, воспроизводит совершенно самостоятельно особенности его походки, обнаруживает те же приемы, побуждения, а часто те же мысли и чувства. Давно распространена точка зрения, что сфера действии инстинктивных есть бессознательная форма психической деятельности и что сфера инстинктивная является видом привычной деятельности, передаваемой по наследству*(203).
Опыт минувшего, приобретенный непосредственно лицом, в данном случае действующим, особенности физические, унаследованные им и благоприятствующие приобретению известных психических опытов,-все это содействует в общей сложности тому, чтобы одинаковые впечатления способны были производить на различных людей различное действие и вызывать различную реакцию в форме волевых действий. То обстоятельство, что одинаковые мотивы в данном конкретном случае вызывают различное действие у различных, а часто и у того же самого лица в разное время, не означает еще того, что какая-то посторонняя сила по своему капризу руководит нашими действиями. Действование людей не по определенному шаблону не доказывает еще, что на поведении людей не отражаются со строгою необходимостью, с одной стороны, законы физические, а с другой, скрытые для нас в некоторых своих частях законы психические. Понятие мотива относительно в том смысле, что мотив приобретает значение, как таковой только постольку, поскольку он получает благоприятную почву для своего действия в особенностях духовного и физического мира того или другого субъекта. Вид одного и того же предмета может, в зависимости от нашего настроения, побудить нас сделать известные жертвы для того, чтобы приобрести его, и напротив, при других обстоятельствах удержать нас от этого.
Неправильно поэтому рассматривать мотив, как причину того или другого поступка, им вызванного. Мотив только одно из условий, содействующих и предшествующих наступлению результата. Воля наша неизменно определяется и действует, таким образом, не в соответствии с мотивами, но с определенными причинами, которыми являются вся совокупность пассивных и активных условий, за которыми следует результат, а вместе с этим воля определяется и всей вообще природой личности,-ее актуальным и латентным, находящимся ниже порога сознания, потенциальным содержанием психической жизни*(204). Неосознанность всего значения, в особенности последнего фактора, часто приводит нас к ошибочному взгляду о том, что достаточный мотив отсутствует, что мы имеем в волевых деяниях дело с феноменами, не подчиняющимися закону достаточной причины, а вместе с тем с деяниями свободными, не подчиненными определенным законам.
Этим мы заканчиваем разрешение одного из вопросов, обозрение которых мы считаем существенным в нашем изложении данных психологии. Переходим, вслед за этим, к установлению того, в каких формах допустима бессознательная деятельность в нашей душевной жизни. Посильное решение этой проблемы даст нам точку опоры для уяснения психологической природы некоторых случаев, с которыми мы имеем дело в комбинациях уголовно-наказуемой неосторожности. В интересах того, чтобы принятый нами взгляд на тот материал нашей душевной жизни, который нами не сознается непосредственно, не был бы случайным, нашим конечным выводам по этому вопросу, мы предпосылаем обзор типичных решений этой проблемы в новейшей психологии.
Глава вторая. Учение о бессознательной психической деятельности в новейшей психологии
1. Общие замечания
2. Бессознательное с точки зрения психологов-метафизиков. Доктрины
Лейбница, Вольфа и вольфианцев. Эбергард и Цезарь. Оппозиция
Мериана, Платнер и Реймарус. Тетенс. Кант. Фриз. Гербарт. Вайтц.
Бенеке. Фихте. Фортлаге. Гартман. Липпс
3. Бессознательное и его суррогаты в учениях психологов
эксперименталвного направления. Лотце. Льюис. Морелль. Маудсли.
Спенсер. Бэн и Мюнстерберг. Циген и Фаут. Джемс. М.Дессуар. А.Бине.
Гельмгольц. Г.Эббинггауз
4. Конечные выводы по вопросу о бессознательной психической
деятельности
1
Наблюдение, окружающего нас, мира и нас самих приводит, между прочим, как мы уже имели случай констатировать, к убеждению в существовании того, что называют душевной жизнью, духом. Но если мы хотим не впасть в целый ряд догадок и ошибок, т" должны признать, что дух наш существует только в тех его проявлениях, которые поддаются нашему наблюдению, безразлично, станем ли мы их группировать в форме феноменов сознания, чувствования и воли, или в форме одних только явлений сознания и проч. Если мы станем выходить за пределы того, что мы знаем о нашей душевной жизни в тех ее формах, которые являются сознательными, мы теряем под собой почву и лишены возможности получить какое-нибудь понятие о тех состояниях, которые мы в сущности не в праве подвести под область психических.
Но эти положения не дают еще права утверждать, что та форма, в которой дух становится доступным в известной степени для нашего наблюдения, возникает сразу, как deus ex machina. Ближайшее, более тщательное исследование того, что составляет содержание психической жизни, обнаруживает, что некоторые элементы, входящие в это содержание, не всегда имеются налицо только в тех случаях, когда существуют во внешнем мире условия, благоприятные для создания их. Мы часто можем видеть, как известные представления, возникшие в нас под влиянием известной обстановки и исчезнувшие из нашего сознания как бы совершенно, могут, при наличности известных условий, не тожественных с теми, благодаря которым в нас возникли те или другие представления, снова, тем не менее, появляться в нашем сознании. Не имея права говорить о том, что в этом случае мы имеем дело с латентностью материала нашей сознательной психической жизни в форме бессознательной, хотя и психической, мы имеем, кажется, полнее основание говорить, однако, о том, что некоторые существенные условия, необходимые для возникновения известных представлений, остаются в том или другом субъекте и, по мере того, как к этим условиям присоединяются еще некоторые другие, возникают в данном субъекте известные представления с необходимостью закона природы.
Изучив какой-нибудь язык путем длинного ряда приемов, прислушиваясь к тому, как другие говорили на этом языке, всматриваясь в те движения губ, которые производили говорящие, наблюдая те знаки, при помощи которых слова этого языка изображаются на письме и проч., мы приобретаем этим путем знание известного языка. Естественно, что, свободно владея, тем или другим, языком, мы можем говорить, писать и думать, однако, на каком-нибудь совершенно другом языке. Знание языка предполагает, тем не менее, с необходимостью, что при некоторых известных условиях, даже далеко не тождественных с теми, благодаря которым в нас возникли те или другие представления, давшие нам знание этого языка, при некоторых условиях, повторяем, стоящих только в отдаленной связи с тем, что дало нам знание языка, в нас могут возникать совершенно те же представления, которые необходимы нам для, ведения, положим, разговора на этом языке. Здравый смысл подсказывает нам в случаях этого рода, что известные представления, раз будучи приобретены нами, оставляют как бы известный след в нас, который при некоторых благоприятных обстоятельствах способен возрождаться. В такой же наличности следов минувшего опыта может нас, между прочим, убеждать и то обстоятельство, что в некоторых ненормальных состояниях, умопомешательстве, неестественном сне и проч., в нас могут пробуждаться и вновь как бы оживать такие психические состояния и настроения, которые, при нормальном состоянии нашей энергии, не могли бы быть нами вызваны и проч.
Вопрос об этой, подготовляющей, так сказать, состояния сознания деятельности, вопрос о том, что, не будучи непосредственно сознаваемым, является, однако, тем зерном, из которого вырастают феномены сознания, занимал с давних пор умы психологов и не может считаться окончательно решенным и в наши дни. История доктрины выставила, вдобавок, по этому вопросу целый ряд гипотез, отчасти покоящихся на основательном изучении тех частей вопроса, которые поддаются исследованию. Честь поднятия этого вопроса в новое время принадлежит вообще психологам-метафизикам и в частности Лейбницу. В нашем дальнейшем изложении мы предполагаем остановиться на историческом обзоре некоторых учений по вопросу о скрытых элементах нашего сознания, полагая, что это посодействует несколько освещению проблемы, которая, в сожалению, как мы заметили выше, не может считаться окончательно выясненной и в наши дни.
В нашем обзоре мы предполагаем выделить в самостоятельный отдел, насколько это возможно, группу метафизических учений по вопросу о значении бессознательного в нашей психической жизни; в непосредственно следующей за этим отделом части нашей работы мы постараемся выяснить, к чему сводятся те суррогаты бессознательного материала нашего сознания, которыми современные экспериментальные психологи стараются заменить "бессознательные представления" метафизиков. На употреблении этого последнего термина настаивают, впрочем, с оговорками и некоторые психологи не метафизического лагеря.
2
По мнению большинства историков философии, Лейбниц (| 1716) был первым психологом, указавшим на ту роль, которую играет, в психической жизни бессознательная психическая деятельность. Лейбниц явился, таким образом, непосредственным предшественником Шеллинга, Гегеля, Шопенгауэра, Гартмана и целого ряда других мыслителей.
С точки зрения Лейбница, представления, как психическое достояние, никогда не исчезают бесследно. Единственное, что их может постигнуть и что дает иногда повод говорить об их исчезновении, это тот процесс, при помощи которого сознательность представлений опускается на весьма низкую степень. Б каждый момент нашего бытия, думает, кроме того, Лейбниц, в нашем духе заключается бесконечное количество бессознательных восприятий. Они не сознаются нами главным образом потому, что получаемые от них впечатления слишком незначительны, слишком многочисленны и слишком однотонны для того, чтобы быть удоборазличимыми. Впечатления эти, однако, производят на нас известное действие и воспринимаются в их совокупности*(205).
Шум моря, поясняет свою мысль Лейбниц, слагается, в сущности, из тех отдельных шумов, которые производят отдельные волны. Каждый из этих шумов слишком слаб, чтобы быть различаемым в отдельности, но он несомненно должен производить на нас известное, хотя бы и весьма ничтожное впечатление, так как иначе и вся совокупность отдельных шумов была бы суммой звуковых нулей и не могла бы быть, следовательно, слышимой нами. По необходимости следует, таким образном, признать, что ощущение, производимое движением отдельных волн, есть в сущности смутное, бессознательное, незаметно малое представление, которое нуждается в соединении со многими, столь же малыми ощущениями, чтобы переступить порог сознания.