ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7478
Скачиваний: 2
Самый принцип учений Гербарта и Дробиша, по которому динамическую силу получают представления, переставшие, в сущности, ими быть, и что такие представления - силы пробуждаются к действию действительными представлениями, т. е. представлениями актуализованными, но менее интенсивными, заключает в себе некоторое противоречие; и представление актуализованное обладает, несомненно, некоторой силой и ему, следовательно, не чужд элемент стремления. Признавая то начало, что желать можно только то, что сознаешь, что ignoti nulla cupido, Дробиш впадает этим путем в противоречие с своим положением о том, что наиболыпую энергию развивают представления, ставшие бессознательными. Настаивание Дробиша на необходимости сознавания желания и существенности этого для интенсивности желания не находится, таким образом, в соответствии с его учением о тех принципах, которым подчинена борьба представлений.
Теория Гербарта и Дробиша заключает в себе, таким образом, много такого, с чем невозможно согласиться. Но это не значит еще, чтобы в самом основании этого учения, не лежали верные мысли. Взгляды Гербарта и Дробиша на представления, как на самый удобораспознаваемый элемент нашей душевной жизни, mutatis mutandis, конечно, а равно и сближение волевого процесса с борьбой представлений, являются, и с нашей точки зрения, фактами, не поколебленными выводами современной нам научной психологии. Но, несмотря на правильность основной мысли, учения позднейших последователей Гербарта и Дробиша, в свою очередь, дают, в большинстве случаев, неудовлетворительный ответ на вопрос о том, каковы действительные элементы нашей душевной жизни и к чему сводится собственно та борьба, представлений, о которой так много рассуждали Гербарт и его последователи. Чтобы доказать это, остановимся несколько на. учении о воле некоторых, так называемых, гербартианцев. Мы начнем, при этом, с Штейнталя.
У Штейнталя мы можем наблюдать значительный прогресс в деле объяснения волевых феноменов, по сравнению с Гербартом и Дробишем. Штейнталь строго остается, тем не менее, на почве принципов, преподанных этими двумя психологами.
Штейнталь*(720) начинает с того, что всякий психолог не должен игнорировать двух свойств нашей души: ее способности воспринимать движения извне и способности давать повод к движениям вовне.
Возбуждение чувствительного нерва, думает Штейнталь, при помощи раздражения достаточной силы и, притом, вполне соответственного (adaquater Reiz in hinlanglicler Starke) вызывает к жизни сознание и, ближайшим образом, ощущение - Empfindung*(721). В таком психическом феномене мы имеем дело с первоначальной формой сознательности. Но эта последняя может принимать дальнейшие формы, соединяясь с другими душевными явлениями. Ощущение - результат деятельности одного какого-нибудь органа чувства. Сладкое, белое, твердое и проч. будут ощущениями. Этими последними познается, вообще, как бы качество, того или другого, объекта. За ощущениями следуют восприятия, при помощи которых познаются вещи, как "носители качеств", или познаются известные "качества, поскольку они характеризуют, ту или другую, вещь". Сладость сахара ощущается, но сахар сам воспринимается. Сладость сахара ощущается при помощи вкусовых ощущений, белизна его познается при содействии зрительных ощущений, но сам сахар воспринимается независимо от того, видят ли его только или пробуют. Восприятие вещи обнимает собой, таким образом, все ощущения, которые мы имеем о подлежащим объекте, хотя, в большинстве случаев, восприятия вызываются при помощи одного только ощущения*(722). Но ощущением и восприятием (Wahrnehmung) не даны, конечно, еще все формы нашего сознания. В порядке, постепенно все возрастающей, сложности, Штейнталь, вслед за восприятием, помещает представление. Это последнее, думает наш психолог, является средней ступенью в процессе развития нашего познания между восприятием и тем, что называют понятием. Термином представления Штейнталь стремится, вообще, охарактеризовать ту ступень, на которой наше сознание постепенно возвышается до различения свойств вещи и приближается К понятию*(723). Представление, с точки зрения Штейнталя, является как бы изображением (Darstellung) содержания понятия пред лицом нашего сознания. Представление, поэтому, думает Штейнталь, выступает как бы в роли языка, в широком смысле этого слова, и им "является каждый доступный пониманию фактор, поскольку ой является предметом психологического исследования"*(724).
Наши ощущения и восприятия предметов, допускает Штейнталь, сливаются воедино и образуют самые разнообразные психические соединения. Душа наша создает себе этим путем, в зависимости от внешних раздражений, целый мир душевных объектов. Эти последние оставляют известные следы в нашей психике и после того, как действие на душу данного объекта прекратилось. Но между душевными образованиями или формациями, которые возникают в зависимости от многочисленных условий, устанавливается в результате известное механическое соотношение, проявляющееся в процессах изоляции отдельных психических образований, а равно их дальнейшего комбинирования и слияния. Во всех этих процессах огромную роль играет упражнение и привычка в том смысле, что ассоциируются те формации, которые наиболее часто следовали друг за другом и проч.*(725). За психическими образованиями нашего духа, другими словами, за группами представлений и отдельными представлениями Штейнталь признает, не подлежащую сомнению, способность апперцепировать, обусловливающуюся двумя обстоятельствами: во-первых, тем, что группы представлений, вообще, легко воспроизводятся и, во-вторых, в частности, тем, что они воспроизводятся уже в тех комбинациях, когда одно какое-нибудь предшествующее или последующее представление, входит в состав, той или другой, группы представлений*(726). В пояснение этого, прибавим, что Штейнталь разумеет под репродукцией тот процесс, когда восприятие определенной вещи сообщает свою сознательность тому, имеющемуся в душе, психическому содержанию, которое является результатом прежнего восприятия того же объекта*(727). В такой способности представлений наших воспринимать новые представления Штейнталь видит силу представлений. "Так как представления, замечает он, не имеют другой задачи, кроме апперцепции, то мы обозначаем их способностью восприятия (Apperceptkms-Macht) только степень проявления их сущности"*(728). Не все представления и не все их группы обладают в одинаковой степени способностью апперцепировать, способностью воспринимать. На вопрос о том, чем обусловливается такая способность представлений, Штейнталь отвечает следующим образом. Одним из важнейших условий относительной силы групп представлений является "интерес", или, другими словами, готовность (Веreiwilligkeit) группы представлений к апперцепирующей деятельности. "Интерес", в смысле Штейнталя, влияет, с одной стороны, на то, что подлежит апперцепции и, с другой, решает вопрос о том, чем, при помощи каких представлений надлежит апперцепировать в данном случае*(729). "Интерес" действует при помощи возбуждения нашего внимания и сводится к ожиданию удовольствия (Behagen) от реализации действия (Bethatigung). Удовольствие, ожидаемое в будущем, обусловливает, таким образом, готовность представлений для апперцепирования в известном направлении*(730). Готовность, той или другой, группы представлений служить целям апперцепции обусловливается, с точки зрения Штейнталя, неполным раздражением этой группы представлений. Каждый элемент готов, таким образом, к тому, что Штейнталь называет репродукцией, на тот конец, когда он получает такое прибавление к своей силе, которую он в данный момент истрачивает в борьбе против других элементов, когда он получает, повторяем, такое прибавление, которое помогает ему оттеснить другие элементы и сделать их бездеятельными. Только тогда группа представлений подымается с полной силой и готовность данной группы апперцепировать реализуется. Группа представлений, при этом, которая перешла в такое состояние готовности апперцепировать, является более сильной, чем всякая другая группа даже из тех, которые, будучи взяты сами по себе, сильнее ее*(731).
Вместе с тем, как Штейнталь переходит к двигательной силе представлений, мы наблюдаем, что психолог этот начинает останавливаться на характеристике второй коренной особенности нашей психики, которая сводится, с точки зрения Штейнталя, к способности давать повод к движениям вовне. Возможность такой реакции обусловливается, наравне с способностью воспринимать движения извне, тем обстоятельством, что, с точки зрения физиологической, должно различать нервные волокна чувствительные и двигательные.
Остановившись на характеристике различных классов тех движений, которые являются результатом толчка из центра, движений, следовательно, центробежных, Штейнталь переходит, наконец, и к тем из них, которые он считает возможным называть именем волевых. При этом выясняется, что Штейнталь понимает под волей и стремлением только известное отношение представлений движения к другим представлениям и чувствованиям*(732). Когда мы думаем, полагает Штейнталь, что на случай наличности воли мы имеем дело с особенным проявлением энергии, которая является совершенно отличной от процесса представления и чувствования, то это ошибка. То, что мы называем волей, есть, главным образом, действие удовольствия от ожидаемого результата предпринятой деятельности, сознание известного запаса сил и представление известных двигательных чувствований*(733).
Каждому представлению движения, думает Штейнталь, присуща известная двигательная сила и уже, само по себе, такое представление возбуждает соответственный нерв и мускул. Представление движения не что иное, как, сознанием воспринятое и в сознание переданное, движение*(734). Представление - это тот психический результат, который вызван движением, и объектом его является, в свою очередь, движение. Представления имеют непосредственную двигательную силу и отсутствие движения в некоторых случаях указывает только на то, что, данное со стороны нервного центра, возбуждение подвержено, почему бы то ни было, задержке. Мы можем себе представлять движения без того, чтобы их в действительности производить. Но мы не должны этому удивляться больше, чем тому, что мы представляем себе иногда вещи, которые в данный момент отсутствуют. Очевидно, что и на случай отсутствия движения при представлениях в некоторых случаях мы имеем дело с такими комбинациями, когда известные соединения представлений тормозят реализацию тех движений, которые связаны с представлениями*(735). Задержками представлений в их проявлениях в форме движений являются, таким образом, не, как утверждают некоторые, какие-нибудь особые феномены-волевые или другие, но только другие представления.
Вместо воли должно быть, думает Штейнталь, подставлено представление. Без представления воля немыслима, и с этим согласны все. Некоторые принимают, однако, что для процесса хотения одного представления не достаточно, что к нему нужно присоединить еще нечто для того, чтобы иметь право говорить о представлении волимом. Но понятие представления волимого есть, с правильной точки зрения, только такое представление, в котором заключается известная моторная сила. Эта же последняя, с точки зрения Штейнталя, не есть что-либо такое, что к самому представлению присоединяется и что не относится к самой сущности представления. Когда мы хотим плавать, поясняет примером свою аргументацию Штейнталь, то имеем, с правильной точки зрения, только следующее: "представление плаванья стремится к соединению с ощущением и чувствованием воды, а равно с теми ощущениями, которые возбуждают движения, предполагаемые плаваньем"*(736). Эта сила стремления целого ряда представлений к апперцепированию, к cоединению с другими ощущениями, обозначается некоторыми, как особое волевое возбуждение. Но точка зрения эта, по мнению Штейнталя, как мы уже видели, не выдерживает критики*(737). Процесс воли психолог наш сводит исключительно к тому, что в этих случаях осуществляется та группа представлений, которая, в смысле своей способности апперцепировать, является наиболее сильной*(738).
Если резюмировать в двух словах волевую теорию Штейнталя, то придется сказать, что волевые действия, по Штейнталю, являются, в сущности, представлениями движения. Эти же представлении, в свою очередь, являются такого рода центральным возбуждением, которое передается двигательным нервам, его проводящим и реализующим.
Если мы сравним теорию Гербарта и Дробиша с доктриной Штейнталя, то должны будем признать, что последняя стоит неизмеримо выше своих образцов. Пользуясь результатами, которые дала уже в эпоху появления книги Штейнталя физиологическая психология, ученый этот делает вполне серьезную попытку исчерпать состав нашего душевного богатства элементом познавательным.
Нам кажутся, правда, несколько спорными те различия, которые старается установить Штейнталь между ощущениями, восприятиями и представлениями, мы не согласны и с другими деталями учения этого психолога, но должны признать, что то верное, что мы могли констатировать в гербартианстве, получает новое подтверждение в наших глазах в доктрине Штейнталя.
Разлагая наше душевное богатство на представления и сводя к борьбе их и победе какого-нибудь одного представления над другим процесс воли, Штейнталь остается типичным гербартианцем. Его великое преимущество перед Гербартом сводится, однако, к тому, что он не ограничивает уже, подобно своему учителю, содействие физического психическому "резонансом" тела и ставит на прочную почву вопрос о том, каким путем отдельные представление достигают своей реализации. Повторяем, мы не настаиваем, что эти утверждения Штейнталя свободны от ошибок, но отмечаем только то, что он вступает на правильный путь объяснения процесса реализации наших представлений вовне. Довольно много веских - возражений было сделано в психологической литературе Штейнталю, между прочим, по поводу того, что ошибочно в объяснении явлений нашего сознания и воли исходил из предположения, что в человеке функционируют центростремительные и центробежные нервные волокна, существование которых не может быть строго доказано. "Самое большее, что можно утверждать, замечает, вдобавок, один из критиков Штейнталя, проф. Кюлпе*(739), это то, что центростремительные нервы суть пути, которыми внешние раздражения до нас достигают, а центробежные нервы являются средством, при помощи которого проявляются вовне внутренние процессы. Но это обстоятельство не дает нам еще права предполагать, что представления образуют собой, как конечное звено чувственного раздражения, так и начальное звено двигательного возбуждения, и что мы поэтому не можем говорить в последней комбинации об особом феномене воли".
Возражения, направленные против существования центростремительных и центробежных токов в нашей нервной системе, в самое последнее время теряют под собой всякую почву. Что же касается того соображения, которое высказывает проф. Кюлпе, полагающий, что в наших душевных движениях существует еще самостоятельный волевой элемент, то, кроме тех доводов, которые были уже нами приведены в целом ряде замечаний, оброненных в разных местах, мы заметим, что, с точки зрения самонаблюдения, можно говорить только о представлениях.
Усматривать элемент воли в комбинациях, о которых говорит Кюлпе, является, в сущности, попыткой преобразования апперцепции в духе гербартианцев, апперцепции в качестве способности представлений стремиться к соединению с другими психическими элементами в апперцепцию вундтовскую*(740). С точки зрения этой последней, элемент воли проявляется самым реальным образом в изменении порядка и интенсивносги познавательных феноменов. Мы видели в своем месте, что вундтовская апперцепция, по своей сущности, сводилась к влиянию воли на представления и в результате такого влияния отдельные познавательные элементы перемещались из Blickfeld в Blickpunkt нашего сознания. Такая конструкция ядра волевого элемента оставляет, однако, многое недосказанным. Она не объясняет собственно, к чему сводится роль воли. Воля в таком построении выступает, как совершенно обособленно стоящая и господствующая над представлениями сила, которая определяет собой жизнь представлений, как сила, которая свободно избирает, то или другое представление для того, чтобы переместить его из Blickfeld в Blickpunkt. Но без материала представлений, как необходимого субстрата, воля оказывается совершенно бездеятельной, оказывается волей, которая ничего, в сущности, не хочет; она только тогда, получает какое либо содержание, когда соприкасается с каким-нибудь представлением и получает от этого последнего право на существование.
Тот механизм представлений, которому дает новое объяснение Штейнталь, заимствуя у Гербарта только общую идею, находит себе различные формы выражения и в учениях других гербартианцев.
Весьма популярным и своеобразным представителем идей гербартианства в наши дни является Фолькманн*(741). Доктрина этого психолога стоит, однако, по нашему мнению, несколько ниже конструкции Штейнталя, считающейся с новейшими выводами физиологической психологии.
Основной единицей нашей психической жизни является, и с точки зрения Фолькманна, представление. Для выяснения того, однако, что под этим термином понимает наш психолог, нам нужно осветить ту роль, которую отводит Фолькманн в нашей психической жизни ощущению - Empfindung. В этом последнем Фолькманн видит то состояние, которое наблюдается в нашей душе под влиянием воздействия на нее раздражения извне*(742). Ощущение вызывается раздражением? соответственных нервов и, по терминологии Фолькманна, является самоощущением души, является состоянием, которое душа развивает из самой себя, будучи побужденной к этому извне*(743). Ощущение вместе с тем, однако, ранняя, по времени, стадия представления. "Ощущением, замечает Фолькманн, мы называем представление от момента его возникновения до его первого затемнения*(744)*(745). Термин представление означает, таким образом, у Фолькманна не образы внешних объектов, не какие-нибудь сложные образования, но самые простые психические состояния, получающиеся в результате взаимодействия души с окружающей ее действительностью. Такого рода представления являются сознательными, поскольку в них заключается известная степень актуальной энергии и, параллельно с этим, определенная ясность. Сам Фолькманн видит в конечном результате в представлениях, такое состояние души, в котором она проявляет свое противоположение тому реальному, со которым она находится в посредственном или непосредственном соотношении*(746).