ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7500
Скачиваний: 2
После всего сказанного покажется, думается нам, не невозможным принять, что усилия воли, проявляющиеся в факте борьбы мотивов, сводятся, в сущности, к победе, тех или других, представлений, в смысле проявления их вовне, в форме движения или его задержки. Сила отдельных представлений слагается, при этом, отчасти и из той энергии, которую отдельные представления будят в нас путем ассоциационного возбуждения. Что касается, в частности, субъективной стороны механизма действия представлений, то она характеризуется, с нашей точки зрения, исчезновением из сознания представлений, не подлежащих реализации. Если в нашем примере, который мы выше избрали, идет речь о поездке, то на случай решения нашей воли такую поездку предпринять мы имеем не что иное, как восторжествование представления об этой поездке, вследствие отпадения остальных мотивов или представлении противодействующих. То успокоение, которое ощущается после того периода, в который складывалась решимость, есть ближайший результат отпадения представлений противоборствовавших. Как бы сложен не был процесс обдумывания решений, мы всегда, в сущности, имеем дело с отдельными представлениями, которые задерживают окончательное действие и которые выступают мотивами, поскольку они входят в число условий, вызывающих решение.
Описывая процесс решимости, проф. Джемс картинно характеризует его следующими чертами: "в каждое мгновение наше сознание является чрезвычайно сложным комплексом взаимодействующих между собой мотивов. Вся совокупность этого сложного объекта сознается нами несколько смутно, на первый план выступают перед нами то одни, то другие его части, в зависимости от перемен в направлении нашего внимания и от ассоциационного потока наших идей. Но как бы резко ни выступали перед нами господствующие мотивы и как бы не было близко наступление моторного разряда под их влиянием, смутно сознаваемые объекты мысли задерживают действие все время, пока длится наша нерешительность. Она может тянуться целые недели, даже месяцы, по временам овладевая нашим умом. Мотивы к действию еще вчера казавшиеся столь яркими, столь убедительными, сегодня уже представляются бледными, лишенными живости. Но ни сегодня, ни завтра действие не совершается нами. Что-то подсказывает нам, что все это не имеет решающего значения... Это колебание между двумя возможными в будущем альтернативами напоминает колебание материального тела в пределах его упругости. В этом случае в теле есть внутреннее напряжение, но нет наружного разрыва... Если действие упругости прекратилось, если "плотина прорвана", и нервные токи быстро пронизывают мозговую кору, колебания прекращаются, и наступает неизменное - решение...*(899). В этом художественном описании процесса складывания решимости много верного. Но рядом с этим мы замечаем уже здесь зародыш конструкции, которую принимает Джемс и с которой трудно согласиться. Не признавая за волевым усилием реальности в смысле самостоятельного элемента и сводя все к деятельности представлений, Джемс переносит, тем не менее, центр тяжести в деле волеопределения на вопрос о фиксировании внимания, как условия торжества, того или другого, представления. Но конструкция внимания, которую дает Джемс подчеркивает в этом феномене элемент самостоятельности*(900). Вместе с тем, этот-то элемент американский психолог и подставляет в свою конструкцию воли вместо волевого усилия в собственном смысле этого слова. Остановимся несколько на оценке такого приема Джемса не только потому, что таким приемом подвергается опять некоторому сомнению факт отсутствия специального волевого усилия, тот факт, в пользу которого нами было уже приведено столько аргументов, но еще по следующему основанию. Внесение в психологию специального волевого усилия, как самостоятельного начала, с нашей точки зрения, под каким видом это бы ни совершалось, опасно в том смысле, что неминуемо постулирует факт существования свободной воли.
Между тем как конструировании воли, как автоматического последствия деятельности представлений, вполне мирится с ограниченностью воли определенными данными, совсем не то имеет место на случай признания самостоятельности волевого усилия в качестве элемента, способного увеличивать импульсивную силу отдельных представлений и проявляться в форме энергии, управляющей представлениями. И на самом деле, постулирование такой силы, в качестве энергии, лежащей вне самих представлений, допустимо только с точки зрения того учения, которое считает возможным не только произвольное распоряжение наличной энергией, но и создание энергии новой, если она только необходима для того, чтобы дать перевес, тому или другому, представлению. Легко видеть, что такой взгляд не находится ни в малейшем соответствии с той закономерностью волевых явлений, которую мы должны были принять на основании целого ряда соображений и аргументы в пользу которой совершенно излишне здесь повторять.
Даваемая нами конструкция тех феноменов, которые обсуждаются в обыденной жизни, как волевые, позволяет нам, кроме того, несколько расширять ту сферу комбинаций, в которых, может быть речь о воле. С нашей точки зрения, мы имеем, в сущности, такие же проявления деятельности представлений, позволяющие говорить о воле не только на тот конец, когда какое-либо представление реализуется вовне, но и тогда, когда оно оказывает уже только посредственное влияние на представление, проявившееся вовне в форме движения или его задержки. Остановимся несколько подробнее на этих комбинациях и поясним их примерами.
Представим себе, что у кого-либо возникает желание прошибить стену деревянного жилого строения выстрелом из револьвера. В этом случае мы имеем дело с простым или сложным волевым актом в зависимости от того, является ли такое решение воли в результате деятельности одного какого-нибудь представления, возникающего в нас и немедленно реализующегося, или результатом процесса обдумывания, при котором целый ряд представлений последовательно оспаривает свое право в такое проявление. Так или иначе, и в случаях простого и сложного акта мы имеем дело с реализующимся представлением и содержание этого представления квалифицируем, как волевое. В избранном нами примере представление о выстреле в стену жилого здания, проявляющееся в выстреле или, вернее, попытке нажать спуск соответственного оружия и будет тем феноменом, который заслуживает квалификации волевого. Но нет никакого основания, чтобы та же квалификация не распространялась и на те другие представления, которые содействовали, так или иначе, проявлению вовне того представления, которое мы конструируем, как волевое. Если у стреляющего в нашем примере было представление о том, что в стенах здания, в которое он метит, находится кто либо из живущих в этом помещении, если, весьма возможно, он имел даже отчетливое представление о том, что там действительно находились в это время люди, то наличность такого представления, хотя непосредственно и не вызывает у действующего того представления, которое реализуется в форме выстрела и не является в этом смысле мотивом выстрела, но выступает все-таки, уже в силу самого своего существования, в роли представления двигательного. Это следует уже из того, что являясь звеном в той цепи представлений, которая закончилась выстрелом, оно содействовало или, по крайней мере, не задержало своей наличностью реализацию представления о выстреле в стену и, вообще, проявляло, так или иначе, известную активность. Этого же вполне достаточно для того, чтобы мы могли конструировать данное представление, как волевое. Большего, чем реализующееся представление, мы не имеем и в тех действиях, которые характеризуются в обыденной жизни, как действия волевые, как действия вызванные к жизни особым усилием воли.
Мы показали, таким образом, в конечном результате, что отсутствие волевого усилия, как самостоятельного элемента, постулируется, с одной стороны, доводами логического характера, с другой, данными научной психологии и, наконец, тем соображением, что допущение самостоятельного волевого усилия, в смысле силы направляющей, приводит с необходимостью к доктрине свободной воли, против которой говорит столько оснований.
Вместе с изложением того учения о воле, которое кажется нам правильным, мы закончили обозрение тех данных психологии, которые способны осветить, с нашей точки зрения, проблему виновности в уголовном праве и подготовить такое ее разрешение, которое находится в наиболее полном соответствии с природой того объекта, по отношению к которому приходится применять категорию виновности. Переходим теперь к тем приложениям, которые, ближайшим образом, могут быть сделаны из приведенного нами психологического материала для конструирования учения о формах виновности.
Глава четвертая. Основные выводы по вопросу о значении психологических данных для проблемы виновности
1. Взаимодействие физического и психического, как начало, оправдывающее
целесообразность уголовной реакции
2. Данные о латентном материале психической деятельности, как элемент,
убеждающий в существовании скрытых факторов вменения
3. Актуальные формы психической деятельности в их отношении к формам
латентным, как признак, дающий возможность разграничивать отдельные
формы виновности
4. Рациональный взгляд на природу воли в роли элемента, дающего
возможность конструировать волевой момент в сфере вины умышленной
и неосторожной.
1
Отдел нашего труда, посвященный вопросу о том, в какой форме могут быть использованы, приведенные нами, психологические данные для целей объяснения, интересующих нас, институтов уголовного права, мы предполагаем разбить, в соответствии с характером этих данных, на следующие части. Прежде всего, мы укажем на те последствия, которые вытекают из факта взаимодействия физического и психического для оправдания целесообразности попытки воздействовать на личность, в видах регулирования ее поведения, при помощи уголовной угрозы применением наказания и действительной реализацией угрозы. Вслед за установлением того, что психологическая природа личности вполне допускает возможность влияния на нее при помощи средств психических, мы перейдем к тем выводам для уголовно-правовой практики, которые подсказываются нам существованием того, что мы назвали латентным материалом сознания. Мы укажем здесь, как наличность такого материала обнаруживает существование в личности таких, скрытых сторон, которые не смотря на то, что он только косвенно проявляются во вне, имеют для уголовного вменения весьма существенное значение. Мы перейдем затем к тем заключениям, которые могут быть извлечены из противоположения актуального и латентного материала нашего сознания для разграничения отдельных форм виновности. Наконец, на основании установленного нами, рационального, с нашей точки зрения, взгляда на природу феномена воли, мы сделаем попытку поставить на надежную почву конструирование волевого момента в области вины умышленной и некоторых комбинациях вины неосторожной.
Переходим, однако, ближайшим образом, согласно нашему плану, к тем выводам, которые постулируются в области вопросов об уголовном вменении данными взаимодействия физического и психического.
В предшествующем изложении нами был вполне доказан, думается нам, факт взаимодействия в человеке элемента физического и психического. Взаимодействие это предполагает следующее: изменения в сфере психической находят себе некоторый коррелатив в области физической и, наоборот, изменения в области физической отражаются, в свою очередь, на сфере психической.
Если данные взаимоотношения физического и психического в человеке убеждают нас, что психические явления, вроде, например, чувства грусти, обусловливают собой некоторые, резко выраженные, физические последствия, что феномен испуга необходимо вызывает расстройства вазомоторной деятельности и даже самое физическое из физических явлений - смерть, то может ли казаться чем-нибудь абсолютно недопустимым предположение о том, что угроза злом и, тем более, действительное причинение какого-нибудь лишения способны оказывать известное физическое воздействие на лицо, подвергающееся действию угрозы. Физические последствия угрозы могут выразиться, при этом, в форме задержки или разряда известных движений, т.е. в форме целого ряда физических феноменов, вызываемых или непосредственно действием угрозы, или через посредство звеньев опять таки чисто психических. Такой посредственный путь воздействия психического на физическое через психическое представляет собой наиболее обычную схему реакции человека на мир, его окружающий.
Настаивая на возможности воздействия психическим путем на физическое, мы не утверждаем, однако, вместе с тем, что возможность эта безгранична, что любой физический результат зависит от психического и что при помощи любого психического фактора можно заставить лицо вести себя известным образом. Не следует забывать, что и физический, и психический порядок явлений поставлены в зависимости от целого ряда других условий, действующих на них с необходимостью. В частности, на явления физические в человеке, помимо фактора психического, действуют с не меньшей необходимостью и неотразимостью и другие факторы. Говоря это, мы разумеем влияния космические. Факторы психического свойства, хотя и могущественны, но космические. Факторы психического свойства, хотя и могущественны, но не абсорбируют, конечно, всех других воздействий.. Если мы и можем констатировать некоторые прямо поразительные случаи всемогущества факторов психических, то отнюдь нельзя еще возводить этого в общее правило, не знающее исключений. Если у некоторых, религиозно настроенных, психопаток мысль о страданиях Христа вызывает кровавые пятна на тех частях тела, которыми Он был пригвожден на кресте, если у некоторых нервных субъектов представление о том, что им поставлена мушка, вызывает явления, которыми сопровождается действие этого медикамента, несмотря на то, что вместо мушки была поставлена только, внешним образом на нее похожая, смесь, то эти примеры не оставляют никакого сомнения в том, что психические факторы способны действовать весьма интенсивно. Но не следует забывать, что это бывает так только при тех обстоятельствах, когда к влияниям психическим присоединяются необходимые физические условия, которые не всегда и не везде на лицо. Но, так или иначе, психический толчок является началом цепи, взаимно связанных между собой феноменов, заканчивающихся явлениями физического порядка. А этого достаточно для принятия того, что нельзя игнорировать реальности психического, фактора.
В приложении к сфере уголовного права, из связи психического с физическим в форме взаимодействия, мы вправе сделать тот вывод, что угроза известным злом, а в необходимых случаях и причинение этого зла для поддержания авторитета угрозы, в качестве средства психического воздействия, могут самым действительным образом отражаться на поведении лица, мощно заставляя его действовать и воздерживаться от действий в известном направлении.
Но раз под влиянием угрозы, т.е. воздействия психической природы, то или другое, лицо может изменять свое поведение, то можно ждать, что оно его изменить в известном желательном направлении и, в частности, может изменить его в том смысле, чтобы проявлять свою деятельность в такой форме, которая совместима с безопасностью общества. Вместе с этим, мы получаем, однако, могучий аргумент в пользу того, что уголовное право в качестве института, оперирующего при помощи угрозы, наказанием и его действительного применения, располагает правильным взглядом по вопросу о свойствах и modus operandi того объекта, с которым ему приходится иметь дело.
Настаивание на том, что угроза причинением зла способна выступать в качестве деятельного фактора человеческих поступков; еще не предрешает собой того, что такая угроза является фактором решающим, что она всегда и побеждает в ряду других мотивов. Несомненно только то, что она всегда выступает в роли мотива, удерживающего от совершения, того или другого, запрещенного деяния. Даже в тех комбинациях, когда запрещенность деяния служит как бы приманкой, мы имеем, в сущности, дело не с полной недействительностью угрозы, как таковой, но с явлением, при котором сознание запрещенности входит в игру мотивов, как выражаются немецкие писатели, и вносит ту дозу задержания, на которую она способно, но которая, тем не менее, поглощается другими мотивами, более сильными.
В виду всего этого, к голосам о том, что принцип, на котором покоится институт уголовного права, как институт, оперирующий при помощи наказания, абсолютно не выдерживает строгой критики, должно отнестись безусловно отрицательно. Угроза наказанием является фактором могучим, всегда действующим, но не всегда действительным. Это последнее обстоятельство побуждает бороться с деятельностью индивидов, носящей антисоциальный и, вместе с тем, преступный характер, помимо угрозы наказанием и его применения еще и другими средствами.
Покончив с первой категорией заключений, вытекающих из приведенных нами психологических данных, мы переходим к обзору тех консенвенций, которые постулируются данными о латентном материале нашего сознания.
2
В психологической части нашей работы мы старались доказать необходимость существования некоторых элементов, которые являются, несознаваемыми нами непосредственно, результатами предыдущих опытов, элементами входящими, однако, безусловно во все сколько-нибудь сложные психические явления. Мы отметили уже в своем месте, что совершенно безразлично для целей, преследуемых нами, установление того, нужно ли видеть в этих, неподдающихся непосредственному наблюдению, элементах деятельность чисто психическую или физиологическую. Если отождествлять психическое с сознаваемым, то придется конструировать эти скрытые элементы, как чисто физиологические. Но не в этом суть дела, и важно только то, что элементы эти существуют. То обстоятельство, является ли то, что мы называем латентным материалом, элементом физическим или психическим, не важно, вдобавок, по тому соображению, что в тех формах, в которых мы себе представляем физическое и психическое, между ними вполне возможно взаимодействие.