ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7515
Скачиваний: 2
Мы видели уже в своем месте, что скрытые, непосредственно несознаваемые нами, элементы душевной жизни, в качестве ингредиентов нашей сознательной жизни, оказывают на нее могучее и, ничем незаменимое, воздействие. Но элементы эти влияют, в частности, и на ту сферу нашей душевной жизни, которая релевантна для области уголовного права. Остановимся, однако, несколько подробнее на уяснении этого положения.
Мы уже знаем, что уголовное право является институтом, оперирующим при помощи угрозы наказанием и его применения в интересах подавления деяний опасных и, вообще, нежелательных для общества. Считаясь в этой борьбе с особенностями того объекта, с которым приходится оперировать, с психическими свойствами лица, которое надлежит или удержать от вступления на путь преступления, или подвергнуть воздействию, ограждающему общество от повторения того же в будущем, считаясь со всем этим, повторяем, уголовное право не может не обращать самого серьезного внимания на субъективные моменты, обусловливающие, то или другое, преступное деяние. Это вытекает уже из того, что главной и руководящей целью наказания является, как мы показали в своем месте, с нашей точки зрения, предупреждение частное, т.е. исправление лица, уже впавшего в преступление, в смысле устранения опасности от совершения им в будущем таких же или, аналогичных учиненному, деяний. Но если субъективная сторона преступления, поскольку она характеризуется настроением деятеля, столь существенна, то интересно проследить, из каких элементов она слагается. Вряд ли может быть какое-нибудь сомнение, что субъективный момент преступления, в смысле характеристики субъективного настроения деятеля, сводится в конечном анализе к тому представлению, которое вызвало, в свою очередь, ряд, представлений, приведших в процессе своей реализации к последствию, квалифицируемому, как правонарушение, к последствию, против которого общество борется и против которого успешно бороться можно только тогда, когда последствию этому противодействуют в его причинах. В наше настоящее исследование не входит выяснение всех тех факторов, против которых целесообразно бороться для устранения нежелательных последствий правонарушения. Мы ставим себе целью выяснение только того, поскольку может оказывать влияние на вменение фактор субъективный в форме предвидения и оттенков предвидения возможности наступления результата. Нам предстоит, поэтому, вести речь только о представлениях деятеля, как условиях, определяющих его поведение и делающих возможным наступление правонарушительной деятельности. Но уже и это ограничение приводит нас к необходимости считаться не только с представлениями, деятеля, но с самим деятелем. Социальному исправлению подлежат не отдельные представления, но сам деятель. И на самом деле, за то, что, положим, у А представления о нежелательных для общества проступках принимают форму столь интенсивную, что переходят в действие или сами по себе, или путем возбуждения других представлений, переходящих в действие, А, как носитель этих представлений, становится объектом уголовного воздействия не только в смысле угрозы наказанием, но и в смысле его применения к нему. Но представление о преступном результате, само по себе, еще не способно характеризовать всех сторон того индивида, который становится объектом уголовно-правового воздействия. Краснота на теле может быть последствием ушиба и последствием нервного расстройства, последствием начинающегося нарыва и проч. Во всех этих случаях и меры к устранению этого, однородного во всех трех случаях, последствия - красноты будут различны. То же в неизмеримо еще более сложной степени мы имеем на случай наличности у преступного деятеля представления, давшего толчок к действию, нежелательному для общества, как целого. При возникновении вопроса, каким образом достичь социального исправления такого деятеля, всегда возникает целый ряд самых разнообразных путей, в зависимости от того, каков тот фон, на котором развиваются сходные, по своему содержанию, представления. Ознакомление со всей личностью преступного агента, по признаку представления, совершается только симптоматически. Но исследование более полное предполагает не только знакомство с миром актуальных представлений преступного агента, но и с той почвой, на которой данное представление возросло, которая его породила, - знакомство с теми скрытыми элементами, которыми вызываются представления, приводящие к нежелательным для общества последствиям. Уголовное вменение только тогда может быть актом разумным, когда станет считаться не только с тем, каким характеризуется человек по представлениям актуальным, но с тем, каким он выступает по тем своим свойствам, которые с необходимостью вызывают представления актуальные и столь интенсивные, притом, что они составляют серьезную угрозу для общественной безопасности.
Считаясь со скрытыми элементами представлений актуальных, приводящих к правонарушительным последствиям, одни криминалисты говорят о преступном типе, другие толкуют о личном состоянии преступности, не определяя его, однако, ближайшим образом. Вместо всех этих названий, лишенных, в значительной степени, определенного содержания, мы считаем возможным конструировать, тот психологический фон, который характеризует преступного деятеля, как совокупность того, что делает возможными представления наши в том их виде, в каком мы знакомимся с ними в формах актуальных. Психологические особенности наши, подготовляющие представления, в значительной части своей, совпадают с тем, что мы в психологической части нашей работы назвали латентным материалом нашего сознания. Не подлежит, с нашей точки зрения, сомнению, что этот скрытый материал, придающий определенную окраску и направление нашим представлениям, не рождается, однако, вместе с человеком, а приобретается им постепенно в связи с тени опытами психической жизни, которые ему приходится переживать. Опыт этот, а вместе с тем и результаты его, поскольку они отражаются в индивиде и способны собой определять его дальнейшую деятельность, в качестве элементов его личности, в качестве факторов его образа поведения, представляют собой, вообще, момент, играющий огромную роль в деле уголовного вменения, предполагая при этом, что при помощи последнего имеется в виду подвергнуть преступного агента такого рода воздействию, которое сделает правонарушителя, в конце концов, способным действовать или воздерживаться от действования в том направлении, которое желательно для общества.
Огромная важность латентного материала сознания для дела уголовного вменения не представляет собой, при этом, чего-либо такого, что никогда не учитывалось в деле карательного правосудия. Правосознание времен, могущих претендовать на эпитет культурных, всегда, так или иначе, прибегало, в той или другой форме, к мерилу скрытого материала психической жизни правонарушителя, в качестве элемента, оказывающего влияние на уголовное вменение. Самые формы, при этом, в которые отливается учитывание карательным правосудием элемента латентного материала, значительно разнятся в различные эпохи эволюции уголовного права.
Скрытый материал сознания начинает уже утилизироваться в качестве элемента уголовного вменения вместе с тем, как начинают подвергаться каре деяния неосторожные, в качестве таких, при которых может быть речь об опасности преступного деятеля для общества, хотя по самому воленаправлению своему такое лицо опасности не представляет. Учитывать для дела уголовного вменение латентный материал стараются и те классификации преступников, которые дают некоторые законодательства на ранних ступенях своего развития. "Лихие" люди русского уголовного законодательства представляют собой типичный образчик учитывания того, что может быть названо психологическим фоном, на котором развивается наша деятельность представлений или, другими словами, скрытый материал нашего сознания. С особенной рельефностью выясняется значение скрытого материала наших актуальных представлений с того времени, когда начинают отчетливо формулировать главную цель наказания, как предупреждение частное, и самой каре придавать значение меры, направленной на социальное исправление лица, совершившего правонарушение. С этого момента скрытый материал нашей сознательной жизни приобретает для дела уголовного вменения первенствующее значение и является той переменной величиной, которая должна входить в каждое наказание и индвидуализировать его в эависимости от конкретных условий данного случая.
Перейдем, однако, к тем сторонам противололожения актуального и латентного материала нашей душевной жизни, которые могут и действительно дают, с нашей точки зрения, надежный критерий для разграничения отдельных форм виновности в праве уголовном.
3
Если понимать виновность в смысле того особого субъективного отношения правонарушителя к данному правонарушению, которое свидетельствует о желательности социального исправления правонарушителя, то придется, очерчивая границы виновного отношения к какому-нибудь нарушению правопорядка, исходить из следующего. Виновность, будучи взята, как изолированный и самостоятельный фактор уголовного вменения, отпадает при таком отношении деятеля к наступившему правонарушению, которое делает излишним социальное исправление правонарушителя. Но спрашивается, когда правонарушитель безусловно не нуждается в социальном исправлении? Ответить на этот вопрос не представляет особого затруднения. В социальном исправлении правонарушителя не является ни малейшей надобности там, где он не представляет ни малейшей доли опасности для общества в будущем. Опасность для общества должна быть принята уже и в том случае, если правонарушитель угрожает не только данному общественному союзу, но какому бы то ни было культурному обществу вообще. О такой опасности не может быть речи, когда лицо в своей деятельности, приводящей к правонарушению, не только не предвидело наступления этого последнего, но и не могло его предвидеть, если бы даже употребило на это вое свое внимание среднего нормального члена общества. В таких случаях правонарушитель не нуждается в исправлении в виду того, что то, что им учинено, не обнаруживает такой его антисоциальности, которая должна быть устранена мерами карательного воздействия. Но если такова характеристика тех комбинаций, в которых не может быть речи о виновности, то этот вид отношения деятеля к наступившему правонарушительному последствию должен быть охарактеризован в отношении психологическом, не только как отсутствие какого-нибудь представления о возможности, имеющих наступить последствий, но как полное отсутствие подобного рода представлений и в прошлых опытах лица действующего. Другими словами, в этой комбинации, т. е. в случае отсутствия субъективной виновности, нам придется зарегистрировать полное отсутствие предвидения возможности наступления данного правонарушения, в смысле наличности в действующем соответственного психического актуального материала. и материала латентного.
Перейдем, однако, от комбинаций, которые мы здесь охарактеризовали к тем случаям, когда уже имеет место некоторое такое отношение к наступившему правонарушению, которое позволяет говорить о субъективной связи в собственном смысле. Представим себе, что лицо вызвавшее своим действием какой либо правонарушительный результат, хотя и не предвидело его, могло, темь не менее, предвидеть правонарушение, если бы обнаружило больше внимания, приложило бы н этому больше усилий и проч. Зерно субъективного отношения к результату заключается здесь в том, что у действующего имеется некоторый запас опытов, который он мог бы утилизировать, но который остался без употребления. Этот вид субъективного отношения к наступающему правонарушительному результату, представляя собой, по своим психологическим особенностям более или менее определенную, величину и выступая проявлением, главным образом, того, что мы назвали в нашем предшествующем изложении латентным, потенциальным материалом сознания, дает и в смысле использования его для целей уголовно-политических вполне надежную точку опоры.
Но субъективная виновность, понимаемая в смысле абсолютного предвидения наступления правонарушения и отдельных оттенков такого предвидения в случаях, о которых у нас была речь выше, проявляется только в зачаточной форме. Она стоит к виновности в собственном смысле в том же, не определившемся еще, отношении, в каком латентный материал сознания стоит к материалу актуальному, в каком представление о возможности наступления известных последствий in abstracto стоит к представлению их in concreto. Истинная субъективная виновность начинается только с того момента, когда имеет место действительное, вполне конкретное предвидение возможности наступления правонарушения. Возможность предвидения наступления правонарушения является, при этом, той гранью, которая дает в руки исследователя надежный критерий для разграничения отдельных форм виновности. Но, начиная с момента предвидения возможности наступления правонарушительного результата и кончая предвидением полной неизбежности и необходимости такого результата, мы имеем дело с такими отдельными оттенками предвидения наступления правонарушения, которые не позволяют усматривать в них разницы качественной и дают случай убеждаться только в существовании отдельных оттенков различия величественного. И, на самом деле, категории предвидения, которые могут быть охарактеризованы терминами "правонарушение наступить непременно", "наступит по всем вероятиям" и "наступит, но вряд ли" не представляют сколько-нибудь, принципиально различных в качественном отношении, групп. Совершенно произвольно ограничивать, при этом, число таких категорий тремя, так как количество их по произволу всегда может быть увеличено. Трехчленное деление форм предвидения -носит такой же формальный характер,. как и констатирование того, что предметы, по их величине, следует различать в форме больших, средних и малых. Различие между отдельными оттенками предвидения становится на прочную. почву только на тот конец, когда противополагают предвидение возможности наступления правонарушительного результата тем случаям, когда такое конкретное предвидение совершенно отсутствует; мы уже видели в своем месте, что в комбинациях отсутствия конкретного предвидения не устранена еще совершенно виновность субъективная; на стороне лица, действующего без конкретного предвидения возможности наступления правонарушения, может иметь место предвидение возможности наступления известных правонарушительных последствий in abstracto. Мы останавливались на этом вопросе с достаточной подробностью в нашем введении и считаем совершенно излишним повторять эти рассуждения еще раз.
Но если такова, с нашей точки зрения, разница между отдельными, категориями виновности и если психологическим субстратом вины, характеризующейся в нашем построении непредвидением наступления последствий in concreto, является латентный материал нашего сознания, то какова же психологическая природа тех комбинаций, в которых имеет место предвидение возможности наступления известных последствий in concreto. После всего сказанного нами, не представляет особого затруднения предугадать наш ответ на этот вопрос. В психической деятельности предвидения возможности, а тем более необходимости известных последствий in concreto, мы имеем дело с актуализованными представлениями, образующимися, хотя и не без содействия материала латентного, но являющимися материалом актулизованным в смысле отражения того, что лицо непосредственно ощущает и чувствует.
Мы видим, таким образом, что если возможно резкое разграничение отдельных форм виновности в том смысле, как мы его даем, то лишним аргументом в пользу допустимости такого разграничения является и различная природа психической деятельности в обоих этих случаях. Между тем как в первой комбинации мы имеем дело со случаями, в которых первенствующую роль играет материал латентный, проявляясь, главным образом, в форме представления о возможности наступления известного правонарушительного результата in abstracto, мы имеем, в случае предвидения возможности наступления известных последствий in concreto, такую деятельность актуальных представлений, которая возникает на почве, более или менее непосредственного, восприятия окружающей действительности.
Мы предполагаем, в заключение, остановиться еще на существенно важном вопросе, затронутом нами уже с значительной подробностью во введении, - на вопросе о конструировании волевого момента вины умышленной и неосторожной.
4
Принимаемая нами, доктрина о воле находиться, думается нам, в полном соответствии с тем, что обнаруживает внимательный анализ волевых действий. Доктрина эта делает, вдобавок, возможным констатирование волевого момента не только в комбинации умысла, но и в области вины неосторожной.
Господствующее учение о формах виновности в уголовном праве признает, как мы видели, in exspressis verbis или косвенно, необходимость воли в проявлениях виновной деятельности. Да оно и невозможно иначе при сохранении, с одной стороны, прbнципа строго субъективной ответственности и безусловной необходимости, с другой стороны, для уголовного вменения деятельности, проявленной во вне. Доводы, говорящие в пользу существенности и с точки зрения господствующей доктрины элемента воли, занимали нас на стр. 63, 64, 75 и след., а равно на стр. 88 настоящего труда. Но, требуя воли и добавляя обыкновенно, что воля может проявляться в форме стремления к произведению правонарушительного результата, в форме допущения его и, наконец, в форме, так наз., negative Willenschuld, представители господствующей доктрины настаивают, вместе с тем, на наказуемости таких комбинаций, в которых воля в смысле стремления не всегда налицо (ср. стр. 68 и след., прим, 84, а равно стр. 76 след. нашей работы). Но что же это за воля, которая имеется налицо при отсутствии стремления? Этот-то вопрос представители господствующего учения оставляют без ответа. Не отвечая на него, они, прежде всего, подвергаются или риску указания на то, что они продолжают оставаться на почве взгляда на волю, как стремления, но не заботятся об устранении, вытекающих отсюда, противоречий, или же делают возможным указание на то, что они не заботятся о конструировании такого учения о воле, которое годилось бы для всех форм и виновностей. Восполнение именно последнего пробела, с нашей точки зрения, в учении господствующей школы представлялось нам весьма желательным.