ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7503
Скачиваний: 2
Но если в представлениях предметов конкретных и отвлеченных мы только о, большей или меньшей, степенью трудности можем констатировать двигательные элементы, говорящие о их волевом характере, то -этот последний, в смысле его сознаваемости нами, становится все более и более резко выраженным в представлениях, предполагающих, по своему содержанию, действие.. С несомненно волевым характером выступают уже представления о внешней и внутренней деятельнотси организма. Всякий может проверить личным опытом, что при нормальном состоянии нашего здоровья представления о внешней или внутренней деятельности организма, проявляясь в действиях, выступают, в сущности, под видом как бы объективирования элементов, в самом представлении данных,-элементов, постулируемых содержанием представлений. Представление о необходимости встать и отправиться в путь является, на случай его достаточной интенсивности, не двумя актами, представлением и волеопределением, но одним нераздельным процессом. Но, наряду с случаями нормальными, и случаи отчасти патологические убеждают в безусловной тождественности известных представлений и их проявлений вовне в том смысле, что деятельность организма является не чем иным, как осуществлением моторных иннерваций, обусловленных содержанием представлений. Та неотразимость, с которою действуют представления, внушенные загипнотизированным, с особенной резкостью подчеркивает, как велика динамическая энергия представления, действующего изолированно, без помехи и задержки со стороны других представлений, могущих при нормальных обстоятельствах парализовать значительную долю энергии представления. Кто в наши дни не знает, что сила представления, внушенного загипнотизированному, настолько велика, что воспрепятствование гипнотику его реализации ведет к сильному нервному возбуждению, сопровождающемуся иногда даже припадками помешательства. Кто не знает, что под влиянием внушенного представления, например, принять известную позу, загипнотизированный способен сохранять, ее в течение столь продолжительного времени, которое совершенно не под силу лицу нормальному, даже более крепкому в физическом отношении. Лунатик совершенно безопасно пробирается по таким местам, на которых не мог бы удержаться и опытный гимнаст. Это объясняется отчасти тем, что он действует под влиянием определенного психического импульса, хотя и неясно сознаваемого, но при полном отсутствии противодействия представлений, напр., о том, что неловкое движение может вызвать его падение и проч. Но оставляя в стороне случаи патологические, мы и в случаях жизни повседневной и нормальной можем видеть с какой отчетливостью и энергией способны проявляться известные результаты действия определенных представлений, если они, по возможности, изолированы от побочного влияния динамической силы других представлений. Самая привычка производить известные действия должна быть сведена, не столько на то, что образовался известный, строго определенный путь разряда известных представлений, сколько на то, что действующий в силу привычки не поддается влиянию других впечатлений, способных, в качестве, проявляющихся вовне, представлений, нарушать, факт разряда привычных представлений. И привычный оратор, если станет обращать внимание на те выражения неудовольствия, которые вызывает его речь у отдельных слушателей, начнет говорить хуже обыкновенного, потеряет уверенность в себе и проч. Факт этот объясняется, в наших глазах, только тем, что представления о возможной неудаче, о ее последствиях и проч. вызывают у оратора, в нашем примере, известную борьбу представлений, которая влияет пагубным образом на безупречное функционирование тех определенных представлений, которые и придают ему те свойства, которые позволяют квалифицировать данное лицо, как привычного оратора.
Все волевые действия, как бы ни был сложен тот элемент усилия, который дает основание говорить о наличности сверх представления еще воли, могут быть, в сущности, сведены к представлениям, изолирующимся под влиянием известных условий и приобретающих возможность проявиться в форме внешнего движения или его задержки. Всякий волевой акт совершается, таким образом, с нашей точки зрения, то типу действий идеомоторных, и реализующееся представление-вот настоящий тип того, что называют в общежитии волевым действием.
Такому конструированию волевого акта не должно мешать следующее обстоятельство. Существует известного рода рознь между фактом наличности представления и его проявлением в форме движения или задержки такового. Всякий из нас может проверить своим личным опытом существование пропасти, которая отделяет представления наши от того, что мы делаем в действительности. Не должно ли, однако, истолковывать все эти факты в том смысле, что в области волевого процесса мы, помимо представлений, имеем еще некоторый плюс, который должен быть присоединен для рационального объяснения факта воплощения представлений в действия. В дополнение, а отчасти в развитие того, что нами было уже высказано но этому вопросу при критике отдельных теорий, а в особенности волевой доктрины Рибо, мы заметим еще следующее. Случаи бессилия представлений являются случаями в высшей степени сложными, столь же сложными, как сложны те факторы, которые управляют жизнью представлений. В большом числе случаев такое бессилие обусловливается деятельностью других представлений, оказывающих задерживающее влияние. Бездеятельность представлений, хотя бы и весьма интенсивных, может вызываться и тем, что, будучи отчетливыми или яркими со стороны сознавания их, они недостаточно интенсивно проявляются вовне по причине истощения органов, передающих их отдельным частям тела. Ведь и, при постулировании наличности специального волевого усилия, существование даже интенсивного хотения еще не гарантирует реализации того, к чему делается попытка. Вообще, яркость и отчетливость, а равно интенсивность представлений вполне совместима с некоторыми отклонениями в их вполне правильном функционировании. Если сильный аппетит служит хорошим показателем нормального состояния здоровья, то не следует забывать, что столь же интенсивное стремление поесть может уживаться с тяжкими расстройствами в сфере этой функции нашего организма. Весьма часто бессилие представлений проявиться вовне обусловливается и расстройствами в сфере функционирования ассоциационных путей. Между тем как у одних представление, благодаря исправности ассоциационных центров, быстро подкрепляется запасом потенциальной энергии, хранящейся в организме, в форме латентного материала сознания, у других дело обстоит иначе. В виду замедления, под влиянием болезненных процессов, течения ассоциации, некоторые представления не получают помощи со стороны таких представлений, которые помогают обыкновенно при аналогичных обстоятельствах. С таким нарушением правильного течения ассоциаций мы встречаемся при некоторых душевных болезнях, характеризующихся безволием. Задержка внешнего проявления деятельности представлений обусловливается иногда, помимо упомянутых комбинаций, болезненным влиянием таких задерживающих представлений, которые при нормальном состоянии компенсируются другими представлениями. Непроизведение ожидаемого эффекта некоторыми представлениями зависит зачастую и от расстройств в области ощущений. Под влиянием получения лицом ощущений, окрашенных в ненормальный чувственный тон, и, возникающие на их почве, представления будут в физиологическом отношении не тем, чем они бывают под влиянием ощущений нормальных. Вообще, существует прямо бесчисленное количество комбинаций, благодаря которым, почти ничем не отличающиеся со стороны субъективной, представления приводят фактически к различным результатам под влиянием таких причин, которые не всегда поддаются учету путем экспериментальным.
Перейдем, однако, к проверке путем самонаблюдения того положения, что в феноменах волевых мы имеем дело исключительно с интенсивными представлениями без всякого присоединения самостоятельных волевых элементов.
Вся скала действий, квалифицируемых в обыденной жизни, как волевые, начиная с действий простых и кончая сложными, вполне допускает, в свете самонаблюдения, разложение элемента волевого усилия на феномены представления, в том смысле, как мы нашли возможным конструировать их в предыдущем изложении нашем.
Наиболее простыми волевыми актами будут те, где мы предпринимаем какое-либо действие немедленно вслед за тем, как в нас возникла мысль о желательности его реализации. Проходя по улице, мы наталкиваемся на барьер, который перегораживает нам дорогу. Заметив это, мы сворачиваем с тротуара и обходим препятствие. Сидя под деревом и наблюдая, созревшие на нем, плоды, мы протягиваем руку и срываем их. Во всех этих простейших волевых актах у нас, под влиянием известных впечатлений, возникает некоторое представление, которое является, с одной стороны, последствием только что пережитого восприятия, а, с другой, результатом тех следов минувших опытов, которые имеются у нас как бы в запасе. Возникшее в нас, представление и в данный момент нераздельно владеющее нашим вниманием, раз сложившись, дает импульс к движению и в нем проявляется. Нет никакого основания полагать, как мы уже старались показать в предшествующем изложении, чтобы этот разряд представления в форме движения не был бы тем физиологическим последствием, которое обусловливается с необходимостью нервными процессами, соответствующими данному представлению. Возникновение представления и его разряд в форме движения являются законченным циклом того простого акта воления, о котором была речь в приведенном у нас примере. Момент направления воли здесь дан уже вполне под формой представления, разряжающегося в форме действия. В виду характера той связи действия и представления, которая может быть подмечена в случае, о котором у нас идет речь, можно безошибочно сказать, что то, что называют волевыми действиями есть, в сущности, не что иное, как одно из тех центробежных движений, которые исходят из главного центра нервной системы - из наших мозговых полушарий. С нашей точки зрения, является, при этом, несущественным ответить на самый вопрос о том, в чем заключается сущность воления, как такового; нужно ли ее усматривать в чисто психической стороне представления, или исключительно в реализации воления в форме движения. Момент психический кажется нам неотделимым от, вызываемого им, движения и совершенно бесплодным представляется нам рассуждать о том, какая из этих двух сторон одного и того же явления более существенна для наличности акта, который имеет место.
Таковы простейшие волевые акты, только своей сознательностью отличающиеся от действий инстинктивных и рефлективных. Если вид зерна вызывает у только что вылупившегося цыпленка действие, направленное к тому, чтобы клюнуть и проглотить зерно, или если внезапным поднесением пальца к раскрытому глазу соседа мы побуждаем его мигнуть, то в этих случаях не может быть речи о действиях волевых у клюющего цыпленка и мигающего соседа. Но перейдем от простейших волевых действий, в которых желаемое производится без малейшего колебания, к волевым действиям более сложным. Волевые действия простые, совершаемые без колебаний наполняют нашу жизнь. Они являются типом тех действий, которые попадаются нам на каждом шагу. Действия эти имеются, вообще, налицо уже там, где мы встречаемся с каким-нибудь устойчивым состоянием сознания в виде моторной идеи. Что касается самого вопроса о том, каковы те условия, которые необходимы для возникновения в нас такого интенсивного представления, то они сводятся к целому ряду благоприятных обстоятельств, гарантирующих наибольшую интенсивность представления.
Зачастую в жизни мы встречаемся, однако, и с такими проявлениями воли, которым, в отличие от простых волевых действий, предшествует то, что называют борьбой мотивов. В комбинациях этого рода имеет, в сущности, место борьба отдельных представлений, из которых каждое оспаривает господство, в смысле своего стремления к проявлению вовне. Если в нас возникает представление о том, что хорошо было бы предпринять для поправления здоровья поездку, то прежде, чем мы примем такое решение и приступим к его реализации, так как только с этого момента может быть речь не только об обдумывании, но о волевых явлениях в собственном смысле, нам придется провести такое представление об, имеющих быть предпринятыми, действиях через горнило оценки этого представления другими представлениями. Данные самонаблюдения свидетельствуют нам, что во всех этих случаях имеет место в действительности как бы дефилирование перед нашим сознанием различных возможных путей действия в форме представлений, стоящих га ассоциационной связи с тем представлением, о реализации которого идет речь. Самое число, открывающихся перед светом нашего сознания, возможностей действовать в, том или другом, направлении далеко не случайно. Оно с необходимостью определяется, с одной стороны, запасом и интенсивностью отдельных частей потенциального материала представлений, а, с другой стороны, теми условиями, в которые поставлен индивид при данных обстоятельствах. Эта борьба представлений, осуществляющаяся на почве ассоциационного возбуждения нервных путей, выступает, со стороны своей физической природы, борьбой невообразимо тонких нервных токов, которые, пробегая по мозговым клеткам и волокнам, возбуждают в конечном результате, те или другие, двигательные центры. Противоположность некоторых представлений обусловливает то, что одни токи, перекрещиваясь с деятельностью других, то задерживают их, то, напротив, оказывают им поддержку, т.е. делают их, другими словами, более интенсивными, более способными к проявлению вовне. Вместе с тем как токи, составляющие субстрат одного какого-нибудь представления, побеждают, мы имеем дело с наибольшей интенсивностью этого представления, обеспечивающей ему господство в смысле его проявления в действии. Такова физиологическая подкладка того процесса, который подготовляет решимость действовать в известном направлении. Со стороны субъективной, как свидетельствует самонаблюдение, мы имеем в этот период складывания нашей решимости состояние беспокойства и неудовлетворенности, с точки зрения самочувствия, и целый ряд возможностей, на которых мы, более или менее, продолжительное время задерживаемся, не отдавая преимущества какой-нибудь одной из этих возможностей. Но, вот, все остальные пути, казавшиеся нам еще относительно недавно одинаково допустимыми, отпадают, и мы останавливаемся на представлении, которое настолько интенсивно, что способно проявиться во вне.
Если мы постараемся иллюстрировать, описанную нами, борьбу мотивов более конкретно и, вдобавок, на примере, который мы избрали выше, то нам придется упомянуть, прежде всего, о тех, возникающих в нас, представлениях, которые говорят в пользу предполагаемой поездки. Здесь мы можем встретиться с представлениями о том, что здоровье наше действительно нуждается в поправке, с представлением о том, что вместе с тем, как мы не поправим здоровья, могут пострадать интересы дела, которому мы служим, интересы наши семейные, личные и проч. С этими представлениями конкурируют, с другой стороны, представления о тех жертвах, которые нам приходится принести для поездки, о трудностях, с которыми связано получение необходимой суммы денег, о неприятностях передвижения, о необходимости отсрочить достижение других, важных для нас, целей и проч. и проч. Легко видеть, что среди двух рядов представлений, как бы противостоящих, по своему содержанию, друг другу, мы встречаемся с такими, которые, не имея, так сказать, с точки зрения объективной, особенно решающего значения, могут, тем не менее, оказываться для нас весьма могучими стимулами, непреодолимо склоняющими нас в, одну или другую, сторону. В, приведенном нами, примере такими представлениями могут быть, например, соображения о том, что для осуществления поездки придется расстаться с семьей, что прежде, чем отправиться в путешествие, необходимо будет испросить на то разрешение лица, которому нам не хотелось бы быть чем-нибудь обязанным и проч. Такие представления, которые образовались в нас на почве тех приятных или неприятных впечатлений, которые получены нами, вследствие особенностей нашей индивидуальной природы, от сношений с, теми или другими, окружающими нас, личностями, являются факторами, сильно влияющими на характер, предпринимаемых нами, решений. Сила таких факторов обусловливается тем влиянием, которое некоторые впечатления оказывают на весь наш организм, привлекая и его со всем своим запасом потенциальных сил становится за или против реализации определенных представлений. Вид, ненавистного нам, лица не только, конечно, действует на наши органы зрения, но заставляет, получаемые нами, зрительные впечатления соединят совсем тем, т. сказ., запасом неприязни, которую внушало нам данное лицо в тех случаях нашего прошедшего, как мы с этим лицом сходились, в тех случаях, под непосредственным воздействием которых окрепла наша ненависть к данному лицу. Вообще, содержание наших представлений в смысле их чувственного тона, являющегося одним из многочисленных разновидностей свойств, получаемых нами, впечатлений, способно играть весьма значительную роль в деле склонения нашей решимости в, ту или другую, сторону. Ошибочно, однако, кажется нам, предполагать, что чувственный тон, в смысле особого свойства ощущения, должен быть необходимо конструирован в форме двух противоположностей ощущений, - страдания и наслаждения. Нецелесообразно было бы, думается нам, считать чувственный тон только именно в этих двух формах его проявления элементом, властно распоряжающимся судьбой представления, о восторжествовании или подавлении которого идет речь. Существует целый ряд психологов, среди которых приходится назвать и имена наиболее авторитетных представителей этой науки, которые высказываются за то, что решающую роль в процессе нашего хотения играют представления, проникнутые характером наслаждения. Такой взгляд кажется нам грешащим против истины. Не подлежит сомнению, что представление будет наиболее интенсивным и будет располагать вместе с тем наибольшими шансами на проявление вовне в тех случаях, когда за одно с ним будут действовать и запасы потенциальной энергии; но условия эти не постулируют еще того, чтобы на проявление во внешнем мире были обречены только те представления, которые связаны с удовольствием для нас или подсказываются стремлением к избежанию чего либо неприятного. В полном соответствии с нашими предположениями находятся те факты, которые свидетельствуют нам, что отдельные представления и целые группы их, ничего общего не имеющие с приятным или даже полезным для нас, при данной конкретной обстановке могут давать, тем не менее, столь сильный запас энергии, который способен побеждать влечение в сторону того, что сулит удовольствие. Если, при объяснении таких случаев, толковать понятие наслаждения даже чрезвычайно широко и ссылаться на то, что представления в этих комбинациях, не будучи приятными сами по себе для лица, ими определяющегося, полезны для целого рода, для общества и других коллективных единиц и, в качестве способов реакции, выработались в людях путем приспособления, то нам остается заметить на это следующее: если все это обстоит так и если мы можем действовать только в сторону приятного или полезного, то во всех этих комбинациях мы имеем, в сущности, дело с действиями, вытекающими из сферы инстинктивной реакции, т.е. с действиями бессознательно целесообразными, но не волевыми. Говорить вместе с тем в этих случаях о личном удовольствии, как мотиве действия, кажется нам, совершенно не приходится. Если среди животных, живущих обществами и только этим путем поддерживающих свое существование в местностях, населенных более сильными противниками, мы видим, что вожак стада первый бросается на нападающего врага, то трудно Сказать, что он развивает такую энергию, за которую платится жизнью, только по соображениям удовольствия и вообще приятного, даже понимая эти выражения в самом широком смысле. Очевидно, что в таких случаях вожак стада действует исключительно в силу инстинктивной реакции, выработавшейся у данного вида животных постепенно и являющейся необходимым условием существования данного класса. Если оставить в стороне область реакции инстинктивной, как не относящуюся к явлениям волевым в собственном смысле, и обратиться к действиям привычным, совершающимся людьми, то мы и здесь увидим, что не всегда представление о предстоящем, хотя бы и в отдаленном будущем, удовольствии оказывает решающую роль. Зачастую нам приходится жертвовать удовольствием для того, чтобы не расставаться с тем, к чему мы привыкли. Кто не знает, что проторенная стезя не сулит нам ни малейшего удовольствия даже в огромном большинстве случаев. Если некоторые и в этих случаях станут говорить о том, что то, к чему мы привыкли, само по себе, доставляет нам удовольствие, то мы можем против этого аргумента выставить следующее соображение. Некоторые привычные действия не только не доставляют удовольствия, но предполагают даже отказ от него. Несмотря на то, что, в виду особенностей нашей материальной природы, наши действия сопровождаются для нас наслаждениями и страданиями, чувственный тон этот, с течением времени, все более и более притупляется. Но, если мы оставим действия привычные, вполне объяснимые и при том предположении, что реализация их не сулит наибольшее удовольствие, то следует еще считаться с следующим. Очень часто тон удовольствия возникает там, где впечатление оставило тон страдания, а вместе с тем представление о пережитых, напр., страданиях утрачивает все то, специфически им свойственное, что способно, по-видимому, служить стимулом, отталкивающим от, того или другого, образа действий. Но раз наслаждение будет влечь нас в сторону воспоминания того, что нам причинило страдание, хотя бы потому, что нам доставляет удовольствие сознавать, что мы не переживаем в настоящий момент страданий, которые далеко позади нас, то где же та отталкивающая сила страдания, которая с неизменностью закона удерживает или, вернее, должна удерживать нас от известных действий. Да и, вообще, нужно не забывать, что, поскольку речь идет о воле, как, более или менее сложном, психическом феномене, совершенно недопустима речь о серьезном значении чувственного тона представления. Объясняется это следующим: в волевом действии, предполагающем некоторое взвешивание, некоторую борьбу мотивов, всегда выступает в роли мотивов не непосредственное чувство удовольствия или страдания, подвигающее нас на определенное действие, но только представление об этом удовольствии, не носящее уже, конечно, столь непосредственного характера; вместе с тем, чувственный тон выступает не с той степенью энергии, которая позволяет нам видеть в представлениях, где он имеется, сколько-нибудь значительный источник энергии. В конечном результате мы не можем не признать, что представление о том, что нам доставило в прошлых опытах удовольствие или страдание, далеко не единственный стимул наших действий. Гораздо правильнее, думается нам, предположить, что действование в сторону наибольшего удовольствия только один из возможных путей дейcтвования. Неизменным остается только то, что поведение наше обусловливается с необходимостью нашими предшествующими опытами и, притом, совершенно независимо от того, влечет ли нас в их сторону удовольствие. Это является тем менее неожиданным, что, как мы повторяли уже неоднократно, все состояния сознания, без исключения, то самой природе своей, представляются возможными источниками движения. Джемс совершенно прав, когда замечает, что "психологи, которые считают себя обязанными усматривать в наслаждении и страдании единственные сознательные или полусознательные мотивы для импульсов к движению и для задержки движений... являются сторонниками узкой и ложной телеологии, которая представляет научный предрассудок"*(898). Джемс совершенно правильно констатирует, что если даже понимать наслаждение и страдание в самом широком смысле этих слов, то и тогда нельзя признать, что они являются единственными источниками наших действий. Американский психолог этот отмечает, что зачастую, именно дурные, последствия и сообщают известному запрещенному акту всю его заманчивость. Высказывая эти верные замечания, он склоняется сам к спорному, с нашей точки зрения, взгляду, что общим стимулом наших действий является не удовольствие, но интерес, то есть, понятие, очень близко, в сущности, подходящее к категории приятного.