ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7570
Скачиваний: 2
Но если целый ряд причин, исчерпать которые мы и не ставим себе целью, вынуждал и законодателей, и практиков новых христианских народов к заимствованиям из Моисеева законодательства, то вполне естественно, что ознакомление с основными принципами Моисеева права дает возможность лучше истолковывать и понимать дух уголовного законодательства не только средневекового, но и законодательства нового времени, стоящего в несомненной связи с законодательством старым.
И, на самом деле, нетрудно проследить, как влияние Моисеева законодательства сказалось не только в усвоении его норм процессуальных, что особенно заметно в области канонического права церкви западной и отчасти восточной, но равно и в заимствовании из св. Писания содержания норм из области уголовного права материального.
В настоящее время историки права не сомневаются уже в том, что некоторые процессуальные постановления Моисеева законодательства были целиком перенесены в область права канонического*(915). Известные постановления Моисеева законодательства о свидетелях были почти буквально восприняты процессом каноническим. Вместе с тем, в право каноническое были перенесены и некоторые нормы права материального. Запрет ростовщичества, возникший в сфере канонического права, находится в непосредственной связи с соответственными постановлениями Моисеева законодательства*(916). Перенесенными в область права канонического из Моисеева законодательства являются и постановления о десятине*(917),*(918). Но если иногда и не удается отметить прямого, непосредственного влияния Моисеева законодательства на уголовное право христианских народов через посредство права канонического или другим путем, то все-таки, так или иначе, тем или другим, путем, такое воздействие может быть зарегистрировано. В особенности легко открывается связь между постановлениями Моисеева законодательства и правом новых христианских народов по вопросу о субъективных условиях уголовного вменения.
С нашей точки зрения, вряд ли может подлежать какому-либо сомнению влияние Моисеева законодательства, по вопросу о субъективных условиях уголовного вменения, на право той эпохи, которое развивалось под непосредственным влиянием принципов Моисеева законодательства, т. е. на право каноническое, в свою очередь, столь сильно влиявшее на средневековое светское уголовное законодательство. С нашей точки зрения, как мы уже указывали отчасти*(919), учение о dolus indirectus возникло под несомненным влиянием Моисеева права. В тех частях нашей работы, в которых мы коснемся тех разновидностей учения о формах виновности, которые возникали у представителей средневековой доктрины по вопросу о dolus indirectus, мы будем иметь случай подробно проследить полную тождественность этой конструкции с конструкцией того же института в Моисеевом праве.
Но если может быть установлена преемственная связь между учениями Моисеева уголовного законодательства, с одной стороны, и между средневековой доктриной и практикой, с другой, то, вместе с тем, мы получаем право на следующий вывод. В генетической связи с учениями Моисеева уголовного законодательства находятся по отношению к вопросу о dolus indirectus те положения доктрины и постановления законодательства XVIII и XIX вв,, которые развились под непосредственным влиянием учения о средневековом dolus indirectus. Но все это служит, в наших глазах, достаточным поводом для того, чтобы оправдать необходимость поближе познакомиться с основными принцип уголовного Моисеева законодательства по вопросу о постановке в нем дела уголовного вменения. Заметим, в заключение, что учение Моисеева. права о субъективных условиях вменения заслуживает внимательного изучения еще по тому основанию, что оно является, насколько нам известно, первым, по времени, из числа тех законодательств, которые придавали сколько-нибудь существенное значение субъективному моменту. Говоря о Моисеевом уголовном законодательстве, мы подразумеваем под ним те постановления, которые заключаются по, интересующему нас, вопросу, главным образом, в Пятикнижии Моисея*(920).
2
Мы старались уже показать в введении, что постановления Моисеева законодательства*(921), свидетельствуя собой о довольно высоком уровне правового развития, носят на себе несомненные следы того, что в отношении уголовного вменения они вытеснили, за вычетом исключительных случаев, порядок вменения объективного. Это последнее еще сказывается, правда, в Моисеевом законодательстве в, более или менее отчетливой, форме, но несомненно, что оно уже в эпоху Моисея представляется принципом, отжившим свой век. Объективное вменение, если еще и продолжает выступать в качестве принципа высшего неземного правосудия, то все-таки не подлежит, вместе с тем, ни малейшему сомнению, что в жизнь практическую законодательство эпохи Моисея старается подставить какое-то новое начало. Но в чем же оно заключается, и в каких частях законодательство Моисея колеблет тот принцип, по которому всякий, "кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию"*(922).
Законодательство Моисея, реагируя на нарушение одного из самых существенных для общежития интересов-права на жизнь, находит возможным существенно изменять характер уголовной реакции в зависимости от того субъективного оттенка, который носит лишение жизни. Предписывая в одних случаях за лишение жизни, в свою очередь, лишать жизни, законодательство Моисея для других комбинаций ограничивается одним изгнанием виновника в города убежища с требованием его пребывания в этом пункте до смерти первосвященника. Мы видели уже в введении, что этого рода мера, оставляя непоколебимым то начало, что на всякое нарушение жизни следует реагировать при помощи лишения жизни виновника, ограничивала, однако, действие этого принципа тем, что дозволяла месть только по дороге к городу убежища и при оставлении черты такого пункта. Желая уступить, издавна господствовавшим в древнееврейском праве, воззрениям, освященным, в глазах народа, авторитетом божественного откровения, Моисеево законодательство, в отношении практическом, вступает в борьбу с принципом кровомщения и, опираясь на новое откровение, более соответствовавшее, ощущавшимся в то время, потребностям, более соответствовавшее чувству справедливости, запрещает мщение смертью за убийство в некоторых случаях убийства в черте священных городов
И пытается, вообще, строго формулировать принцип различия между отдельными комбинациями убийства.
Как же представляет себе, однако, законодательство Моисея те случаи, в которых может иметь место, ничем; не ограниченная, реакция против лица, лишившего кого-либо жизни, как очерчивает оно те комбинации, в которых пребывание в месте убежища, пользующемся неприкосновенностью, не спасало убийцы и не избавляло его от выдачи родственникам убитого для кровомщения или, вообще, наказания. От такого первобытного законодательства, как моисеево, трудно, конечно, ожидать каких-нибудь теоретических определений и, вместо абстрактных максим, уже a priori, следует ждать перечисления отдельных случаев, не имеющих, может статься, исчерпывающего значения, но обрисовывающих довольно отчетливо существенные признаки случаев убийства, наказуемого полной мерой. Это предположение только отчасти, однако, подтверждается, когда мы обратимся к перечню, по моисееву законодательству, всех тех комбинаций, в которых имеет место более тяжкая форма наказания, от которой не спасало пребывание в городе убежища.
И на самом деле, в ряду этих случаев, законодательство Моисеево упоминает, прежде всего, о случаях убийства из ненависти или вражды к жертве. "Если кто толкнет кого по ненависти*(923), читаем мы в книге Числ, или с умыслом*(924) бросит на него что-нибудь*(925) так, что тот умрет, или, по вражде, ударит его рукой так, что тот умрет: то ударившего должно предать смерти, он убийца; мститель за кровь может умертвить убийцу, лишь только встретит его". "Но если кто (у тебя)*(926) будет врагом ближнему своему и будет подстерегать его, и восстанет на него и убьет его до смерти, и убежит в один из городов тех*(927), то старейшины города его должны послать, чтобы взять его оттуда и предать его в руки мстителя за кровь, чтобы он умер"*(928). Законодательство Моисея упоминает, далее, как об особо тяжком случае убийства, об убийстве коварном. "А если кто с намерением умертвил ближнего коварно (и прибежал к жертвеннику), то и от жертвенника Моего бери его на смерть*(929)). К группе случаев, подлежащих полной каре за убийство, с точки зрения Моисеева законодательства, подходят и те комбинации, в которых о намерении убить можно догадаться косвенным путем. Несколько постановлений, сюда относящихся, содержатся, между прочим, в книге Числ. "Если кто ударит кого железным орудием так, что тот умрет, то он убийца: убийцу должно предать смерти"*(930). "И если кто ударит кого из руки камнем, от которого можно умереть так что тот умрет, то он убийца: убийцу должно предать смерти"*(931). "Или если деревянным орудием, от которого можно умереть, ударит из руки так, что тот умрет, то он убийца: убийцу должно предать смерти"*(932).
Крут случаев убийства, очерченный указанным образом Моисеевым законодательством, наказывался лишением жизни, причем выкуп не допускался. По укоренившимся и, традиционно из рода в род переходившим, обычаям и отчасти, подтвержденному Моисеем, принципу*(933), ближайший родственник убитого мог убить убийцу везде, где он его встретит, исключая тех мест, которые пользовались правом убежища*(934). Мало того. По желанию, убийца выдавался родственнику убитого, пользовавшемуся правом кровомщения, уже после суда над ним. В тех случаях, когда не имелось налицо мстителя, или он отказывался от своего права, убийца наказывался смертью от лица высшей власти*(935).
Этим, более наказуемым, случаям убийства законодательство Моисея противопоставляет ряд других комбинаций, обсуждаемых иначе, ряд таких комбинаций, в которых право мстителя является в значительной степени ограниченным. Описывая эти случаи образно и опять-таки только отчасти казуистически, законодательство Моисея прибегает, между прочим, к следующим выражениям: "Кто ударит человека, так что он умрет, да будет предан смерти. Но если кто не злоумышлял, а Бог попустил ему попасть под руки его, то Я назначу у тебя место, куда бежать (убийце)"*(936). "Выберите себе города, читаем мы, в соответствие с этим, в книге Числ*(937), которые были бы у вас городами для убежища, куда мог бы убежать убийца, убивший человека неумышленно". "Для сынов израилевых, сказано там же*(938) и для пришельца и для поселенца между вами будут сии шесть городов убежищем, чтобы убегать туда всякому, убившему человека неумышленно"*(939). "Если же он толкнет его нечаянно, без вражды, читаем мы, далее, в книге Числ, или бросит на него что-нибудь без умысла, или какой-нибудь камень, от которого можно умереть, не видя уронит на него так, что тот умрет, то он не был врагом его и не желал ему зла; то... должно общество спасти убийцу от руки мстителя за кровь, и должно возвратить его общество в город убежища его, куда он убежал, чтобы он жил там до смерти великого священника... Если же убийца выйдет за предел города убежища... и найдет его мститель за кровь вне пределов города убежища его, то не будет на нем вины кровопролития. Ибо тот должен был жить в городе убежища своего до смерти великого священника"*(940).
Приведенные нами постановления, далеко не казуистические, по своей формулировке, если не считать примера с камнем, предписывают, в сущности, особо смягченное наказание для случаев убийства неумышленного. Справедливо полагая, однако, что создание одной только теоретической конструкции, само по себе, при известном уровне развития, недостаточно, законодательство Моисея, вслед за указаниями общего характера, дает, по-видимому, несколько примеров того, в каких формах может проявляться неумышленность*(941). Эта характеристика отдельных случает делается, при этом, не только со стороны субъективной, но и со стороны тех объективных качеств, которые, с значительной степенью достоверности, свидетельствуют о неумышленности, тех или других, действий.
"Кто пойдет с ближним своим в лес рубить дрова, читаем мы во Второзаконии, и размахнется рука его с топором, чтобы срубить дерево, и соскочит железо с топорища и попадет в ближнего, и он умрет, - такой пусть убежит в один из городов тех, чтобы остаться живым, дабы мститель за кровь в горячности сердца своего не погнался за убийцею и не настиг его... между тем как, он не подлежит осуждению на смерть, ибо не был врагом ему вчера и третьего дня"*(942). В этом примере делается, несомненно, попытка конструировать почти полную ненаказуемость случаев неумышленных. Тенденция эта ясна уже из слов: "ибо он не был врагом ему", что в данном случае равносильно тому, что он не умышлял на него. Но, с другой стороны, конструкция эта, с современной точки зрения, не допускает квалификации всей области, не подходящей под умысел, как сферы неосторожной, уже потому, что та комбинация, которая имеется в виду, ближайшим образом, может быть отнесена и к категории случайного.
Вообще, не подлежит, таким образом, сомнению, что Моисеево законодательство, внося свою лепту в процесс дифференцирования субъективных элементов уголовного вменения, противополагает комбинации умышленные, как наказуемые, такого рода случаям, в которых уголовная реакция почти отпадает и где, с точки зрения современных понятий, представляются в смешанном виде комбинации неосторожности-culpa и случая-casus. Ясно очерченной в сфере Моисеева законодательства выступает, следовательно, только область вины умышленной.
Помимо cоображений, говорящих в пользу этого мнения и уже приведенных нами выше, может быть указано еще на то, что нарушения обрядовой стороны, как, вообще, наиболее важные, по понятиям того времени, деяния карались, главным образом, только на случай их умышленного совершения. Талмудическое право, в свою очередь, подчеркивает в своих толкованиях постановлений Моисеева законодательства, что уголовному вменению подлежат только те случаи нарушения, которые характеризуются умышленностью. Постановления законодательства Моисея, касающиеся ритуальной стороны, предусматривают, по разъяснениям толмудистов-комментаторов, только те нарушения, которые учиняются сознательно, заведомо*(943).
В том обстоятельстве, что Моисеево законодательство предусматривало in expressis verbis только умышленную форму совершения, не разубеждают те отдельные запреты неосторожных действий, с которыми мы встречаемся иногда в Моисеевом праве. В этих случаях мы имеем дело со случаями, конструируемыми, как delicta sui generis. Как на пример такого запрета, можно указать на постановление, вроде следующего: "Если будешь строить новый дом, то сделай перила около кровли твоей, чтобы не навести тебе крови на дом твой, когда кто-нибудь упадет с него*(944).
То, что подразумевается Моисеевым правом под именем убийства без ненависти, вражды*(945), убийства нечаянного*(946), убийства "ближнего... без намерения, не быв врагом ему"*(947), без злоумышления*(948) и проч. далеко не является, таким образом, еще неосторожностью в чистом виде*(949). Душак*(950), приходящий к тому выводу, что древнееврейскому праву не чуждо было различение, в качестве факторов, влияющих на уголовное вменение, моментов умысла и неосторожности, имеет, по-видимому, в виду позднейшую эпоху в развитии Моисеева законодательства.
Но допуская уголовную реакцию в собственном смысле только на случай умышленности деяния, Моисеево законодательство, как мы уже видели выше, не усматривает наличности умысла только в тех случаях, когда имеет место убийство из вражды, ненависти и, вообще, в комбинациях, когда констатирование намерения не представляет каких-ли0о затруднений. Для решения вопроса о том, имеет ли судья дело с умышленным совершением, законодательство Моисея дает в руководство и объективные признаки. Оно указывает на то, наприм., что род оружия, которым причинено лишение жизни, уже сам может свидетельствовать о наличности намерения. В таких случаях вполне рационально видеть, думается нам, не расширение понятия умышленности, как более тяжкой формы наказуемости, на деяния неумышленные, но исключительно процессуальные правила, обеспечивающие наказуемость деяний умышленных. Здесь не возводятся, по крайней мере, по мысли законодателя, в умышленные такие деяния, которые не имеют этого характера; здесь выставляются только некоторые гарантии того, чтобы умышленность, в качестве элемента, обуславливающего наказуемость, не игнорировалась. В ряду орудий убийства, которые, уже сами по себе, презумируют yмысел, выступают, как мы видели в законодательстве Моисея, кусок железа, камень, кусок дерева, которым может быть нанесено смертельное повреждение и проч. Не может подлежать никакому сомнению, что этот dolus indirectus, который вводила доктрина Моисеева законодательства, носит на себе все следы неполной дифференциации из умысла некоторых элементов, которые должны быть отнесены с полным правом в область неосторожности; но нельзя игнорировать, с другой стороны, и того, что добрая часть, относящихся сюда" комбинаций действительно свидетельствует, в большинстве случаев, об умышленности. При таком положении дела, нет ничего удивительного, если законодательство Моисея, в виду значительной удобораспознаваемости некоторых признаков, не отказывается руководствоваться ими для различения сферы деяний умышленных от неумышленных*(951). О том обстоятельстве, что признаки объективные играют в Моисеевом законодательстве роль только в смысле симптомов субъективных настроений, позволяет догадываться хотя бы то место, в котором говорится об ударе кого-либо рукою*(952). "Или... по вражде ударит его рукою так, что тот умрет, то ударившего должно предать смерти..." В виду того, что удар рукою не всегда может свидетельствовать о намерении убить, законодательство Моисея в самой комбинации этой не видит еще всегда без исключения умышленности и необходимости, вместе с тем, высокой наказуемости. В постановлении, о котором у нас идет речь, прибавлено, в виду этого, требование и некоторых субъективных условий. Для наказуемости деяния необходимо, чтобы имела место "вражда".