ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7513
Скачиваний: 2
С той же обрисовкой субъективной стороны деяния, влекущего за собой наиболее тяжкое наказание, мы встречаемся в, несомненно весьма древнем и приписываемом обыкновенно Нуме Помпилию, законе об убийстве свободного человека. Закон этот, о котором находятся упоминания у некоторых римских писателей*(969), определял полную меру наказания за убийство только тому виновнику, который убивал умышленно-dolo sciens. Историки права, специально занимавшиеся вопросом о подлинности закона полумистического царя Нумы Помпилия*(970), считают текст этого юридического памятника в том виде, как он приводится у Павла Диакона, несвободным от позднейших прибавлений*(971). В формулировке этого закона, гласящей "Si qui hominem liberum dolo sciens morti duit, paricidas esto", уже Фойгт отмечал необходимость добавить к слову "dolo" слово "malo" потому соображению, что выражение "dolo sciens" совершенно неизвестно из других источников римского права*(972). Тот же Фойгт считает вместе с Шеллемъ*(973) позднейшей прибавкой слово "qui", которое, по времени своего возникновения, вообще, не старее эпохи пунических войн*(974). Наконец, Брунненмейстер подвергает сомнению самый факт возможности употребления выражения dolo sciens, или dolo malo sciens, в законе Нумы по тому основанию, что оборот этого рода встречается не ранее эпохи республиканского законодательства. В связи с этим, Брунненмейстер допускает, что текст закона, приписываемого Нуме Помпилию, предусматривал только глухо случай убийства свободного человека. Вместе с тем, однако, ученый этот предполагает параллельное существование в древнейшем римском праве закона, по которому убийство, совершенное imprudenter, должно было влечь за собой приношение в жертву барана*(975) со стороны виновника. В пользу вероятности такого предположения проф. Брунненмейстера свидетельствуют указания некоторых римских писателей*(976). Среди филологов и историков считается весьма вероятной подлинность не только первого, приведенного нами, закона, приписываемого Нуме, но и второго, существование которого предполагает проф. Брунненмейстер, опираясь на, цитированный нами в примечании, отрывок из Сервия. Сомнению подвергаются только отдельные выражения и в частности, слово "imprudens". Одним из аргументов против подлинности этого слова служит то, что оно не встречается в позднейшем законодательстве XII таблиц, прибегающих к описательной форме и характеризующих неумышленность известным оборотом "si telum manu fugit magis quam iecit".
Ho, оставляя в стороне редакционные поправки и не высказывая окончательного мнения по вопросу о том, заслуживают ли одобрения те исправления, которые делаются в тексте закона, приписываемого Нуме Помпилию, или нет, несомненно то, что закон этот предусматривал случаи убийства, отличающиеся известными субъективными чертами, и, по своей вероятности, случаи умышленного совершения. На то обстоятельство, что, вообще, в древнейшем римском законодательстве, на случай трактования вопроса о субъективных условиях правонарушения, речь идет об умышленности, достаточно указывают выражение, sciens, независимо от того, какими терминами ни обозначалось бы то, чему этот вид совершения противополагается, характеризование известного отношения к правонарушению, как знания предполагает, само собой разумеется, что та же норма не может быть применена к случаям, такими признаками, не отличающимися. Но мы можем сделать еще одно заключение из самого факта существования двух законов, из которых один предполагает сознавание возможности наступления правонарушения, а другой, ему противоположный, такого знания не предполагает. Убийство, противополагаемое убийству заведомому, умышленному, не предусматривало случаи убийства неосторожного в виде дифференцированном от комбинаций случая-casus. Ни выражение impudenter, которое некоторыми признается не аутентическим, ни даже вполне аутентическое "si telum manu fugit magis quani iecit" не исключают, наравне с неосторожными, и случайных последствий. Выражения imprudens, imprudentia, некоторыми оспариваемые, не оставляют, однако, в свою очередь, какого-нибудь сомнения в том, что термин этот достаточно широк для понимания его и в смысле неосторожности, и случайности. Термины эти означают уже в весьма раннюю эпоху недостаточное предвидение, незнание и, кроме того, употребляются риторами в смысле necessitas и fortuna. Мы можем, таким образом, в конечном результате принять, что юридические памятники, о которых у нас шла до сих пор речь, различая умышленную форму совершения от неумышленной, не возвышаются еще до различения деяний неосторожных от случайных*(977).
Момент умышленности, который предусматривается законом или законами Нумы Помпилия, не может быть определен, ближайшим образом, в отношении его составных элементов за полным отсутствием данных, которые обнаружили бы, как применялся закон этот в отдельных случаях. Единственным надежным путеводителем является та терминология.. к которой он прибегает, но которая, в свою очередь, представляется далеко не бесспорной. Принимая в руководство эту терминологию случаев умышленного совершения для решения, занимающего нас в данный момент, вопроса, приходится признать, что элемент знания, а не стремления. играет первенствующую роль в понятии умысла. И на самом деле, выражения, с которыми мы до сих пор встречались вроде: "sciens, sciens pradensque, sciens dolo malo" и, с другой стороны, "imprudens, insciens, sine dolo malo" оттеняют, что единственная форма виновности, о которой упоминают древнейшие памятники римского уголовного права; предполагает исключительно элемент знания о последствиях предпринимаемого действия*(978).
Но пойдем далее и посмотрим, как продолжала развиваться в римском уголовном праве проблема субъективного вменения. Ответ на это дает взгляд законов Х??-ти таблиц на вопрос о значении для уголовной ответственности субъективных моментов.
Усматривая в законодательстве ХI?-ти таблиц значительный шаг вперед, по сравнении с, предшествовавшим этому памятнику, правом, некоторые исследователи идут уже слишком далеко, Они настаивают на том, что уголовно-правовые постановления законов Х??-ти таблиц вводят в римское уголовное право понятие преступления неосторожного. Одним из видных представителей такого воззрения является, между прочим, Цумпт*(979) Между тем как в эпоху, предшествовавшую изданию законов Х??-ти таблиц, различали, по-видимому, только между умышленным и случайным убийством, со времени этого памятника, думает Цумпт, появляется новая точка зрения на преступление убийства, - точка зрения, которая не проявляется, однако, в создании соответствующего термина для ее обозначения. О существовании такой новой точки зрения Цумпт заключает из того, что Цицерон в своей речи за М. Туллия*(980) делает следующее замечание: тот, кто убивает другого неумышленно, заслуживает прощения; наши предки, однако, поступали иначе, как это следует из закона ХII-ти таблиц, предписывающего наказывать и того, у кого, оружие скорее скользнуло, чем было брошено рукой. Отсюда, продолжает Цумпт, следует, в свою очередь, что по действовавшему -римскому праву существовало наказание за деяния, учиненные неумышленно, по крайней мере, при известных условиях. Но, вместе с этим, невозможно, думает Цумпт, предположить, чтобы наказывались последствия случайные, - убийство, учиненное случайно. Против такой возможности говорят уже слова Цицерона. При этих обстоятельствах, остается предположить, что в законах Х??-ти таблиц были отмечены особо некоторые случаи, в которых могла быть констатируема вина действующего, несмотря на то, что он действовал неумышленно. Цумпт принимает, другими словами, что в законах Х??-ти таблиц были постановления о неосторожном совершении убийства, как о случаях, в которых действующий наказывался на столь тяжко, как на тот конец, когда он действовал умышленно*(981).
Обращаясь к оценке попытки Цумпта, считающей возможным возводить ко времени XII таблиц дифференциацию неосторожной формы совершения преступления убийства, как самостоятельного вида виновности, нам кажется несомненным следующее. Трудно допустить, чтобы неосторожность, в качестве самостоятельной формы виновности, упоминалась в законах XII таблиц, но чтобы, вместе с тем, об обстоятельстве "этом можно было узнать единственно из упомянутого отрывка речи Цицерона. Легко видеть, что если бы предположение Цумпта было правильным, мы могли бы и из целого ряда других источников узнать о существовании специальной формы виновности, стоящей на ряду с умыслом.
Но обратимся, кроме того, к критике самого отрывка из речи Цицерона, на котором строит свое предположение Цумпт, и посмотрим, действительно ли это извлечение из речи великого оратора древности с необходимостью постулирует признание самостоятельного значения culpa, хотя и без существования этого термина и без указания на... какой-либо другой. Беспристрастное толкование отрыва речи Цицерона, на который ссылается Цумпт и который приводится нами в примечании 68, способно дать только самое общее, неопределенное впечатление по вопросу о том, существовала ли в римском праве XII табл. неосторожность, как самостоятельная форма виновности. Но стоит только стать на ту точку зрения, которую защищаем мы и которая не допускает существования culpa в области уголовно-правовых отношений в период признания XII таблиц действующим правом, чтобы увидеть, что отрывок речи Цицерона вполне объясним и при таком взгляде. И, на самом деле, в отрывке этом великий оратор не допускает ссылки на то место ХII таблиц, которое гласит "si quis quem imprudens occiderit", не потому, что бы случай, о котором идет речь, обсуждался, как ненаказуемый в законодательстве XII таблиц. Цицерон говорит, что эти случаи ненаказуемы только по общим соображениям человечности, но не по законам XII таблиц. Напротив, с точки зрения этих последних, такие случаи подлежали наказанию, что следует уже из слов Цицерона "tamen huiusce rei veniam maiores non dederunt. Nam lex est in XII tabulis: si teluna manu fugit magis quam iecit". Цицерон, стремясь оправдать лицо, которое он защищал, и требуя его освобождения от наказания, ссылается не на текст закона, который, повидимому, против него, но на законы человечности. "Наес enim tacita lex est humanitas, ut ab humine consilii, non fortunae poena repetatur". Говоря о наказании случаев, противополагаемых умышленным в XII таблицах, Цицерон разумеет, по-видимому, сохранявшееся еще в законе XII таблиц, как переживание периода объективного вменения, принесение во всех случаях нарушения правопорядка очистительной жертвы в виде барана*(982),*(983). Смысл отрывка из речи Цицерона за М.Туллия сводится, таким образом, к следующему. Цицерон высказывается в нем в том смысле, что он отлично знает постановление законов Х?? таблиц, на которые ссылается обвинитель. Но против допущения применения нормы, высказанной в этих законах.говорит tacita lex humanitas. Вполне возможно, что в устах Цицерона эта ссылка на humanitas является выражением протеста против остатков объективного вменения, уцелевших еще в, действовавшем в его время, праве, но полагать, что этими словами делаются намеки на существование в законах XII табл. неосторожности, как самостоятельного вида виновности, кажется нам тем менее вероятным, что этому противоречит все то, что мы знаем о дальнейшем состоянии римского уголовного законодательства по этому вопросу. Итак, мы видим, что следует отнестись безусловно отрицательно к предположению Цумпта о том, что уже законодательству XII таблиц известна неосторожная форма виновности по отношению к преступлению убийства. Но нет никакого основания полагать-, что законы XII таблиц знают неосторожное совершенно по отношению к другим каким-либо нарушениям правопорядка. Мы имеем положительные указания, что по вопросу о нарушениях телесной неприкосновенности, не грозящих жизни, законодательство XII таблиц знает однородные наказания независимо от того, учинены ли соответственные деяния умышленно или случайно. На это обстоятельство мы находим указания у Геллия*(984), а равно у целого ряда других писателей и юристов*(985),*(986).
Но это является, однако, далеко не единственным примером того, что неосторожность, как самостоятельная форма виновности еще, не дифференцировалась. Законодательство Х?? таб. снабжает собственника украденной вещи, так наз., actio furti concepti, по которому может быть взыскана с лица, у которого нашли путем обыска краденную вещь, в виде штрафа, тройная ее ценность без отношения к тому, знало или не знало такое лицо об ее покраже*(987).
Некоторое сомнение возникает только по вопросу о того, игнорировало ли законодательство XII таблиц внутреннюю, субъективную сторону, одного из важнейших преступлений - поджога или, напротив, признавало по отношению к этому деянию, наряду с умыслом, и неосторожность. По этому вопросу существует некоторое разногласие между исследователями, обусловливающееся, главным образом, отсутствием надлежащих исторических свидетельств. Но и то, что уцелело, не дает никакого прямого основания для истолкования его в том смысле, что законодательству XII таблиц было известно неосторожное совершение поджога, как определенное юридическое понятие, имевшее известные, предусмотренные законом, последствия*(988).
Основным текстом по вопросу о взгляде законодательства XII таблиц на преступление поджога считается, как известно, приводимое в Дигестах извлечение из комментария Гая на законы XII табл.*(989). Из этого места может быть выведено, что на тот конец, когда идет речь. о случайном или неосторожном поджоге, "вред должен быть возмещен и совершитель, по возможности, легче наказан; но это место, тем не менее, далеко еще не устанавливает того обстоятельства, как думают, между прочим, некоторые исследователи, что неумышленный поджигатель подлежал не только более легкому наказанию, по сравнению с умышленным виновником поджога, и что здесь шла специально речь о неосторожном поджигателе. Из немецких исследователей уже Рейн*(990) полагал, что Гай в указанном месте говорит собственно не о времени XII табл., но об императорской эпохе. Рейн указывал, что опасно понимать буквально цитату Гая и предлагал слова "si minus idoneus" и след. относить к эпохе позднейшей. Тот же взгляд защищал Вехтер и, по-видимому, вслед за ним, Циглер*(991). Из позднейших исследователей высокоавторитетный Т. Моммзен*(992) полагал, что упомянутую цитату Гая далеко нельзя принять без критической проверки. Если слова, замечает он, "casu" и "levius catsigare" не могли быть взятыми из законов XII таблиц, то слова "noxiam Sarcire" взяты, несомненно, из текста XII табл. Рядом с этим, Моммзен полагает, однако, что объяснение casus словом negligentia-бесспорно в виду того, что случайность, по взгляду римских юристов, не нечто строго определенное, но такое понятие, которое то включает в себе, то исключает неосторожность. В виду этого, Моммзен считает невозможным допустить, чтобы законодательство XII табл. карало поджог чисто внешним образом. Оговариваясь, вслед затем, что вопрос этот не может быть решен с несомненностью, маститый романист все таки принимает, что, по всем вероятиям, то, что Гай говорит о законодательстве XII таблиц, действительно относится к этому памятнику и, следовательно, в тех случаях, в которых Гай говорит о менее тяжком наказании, идет речь о неосторожности-negligentia.
Что касается нашего взгляда на этот вопрос, то нам кажется, что, приведенный нами в примечании, отрывок комментария Гая на законы XII таблиц не является угрожающим в том смысле, что может с несомненностью доказать известность законодательству XII табл. неосторожной формы совершения поджога. Весьма возможно и вполне согласно с общим духом законодательства XII таблиц, что и неумышленное совершение наказывалось в них по принципу, с одной стороны, переживания объективного вменения и, с другой, сводилось, в. сущности, к устранению тех гражданских последствий, которые влек за собой неосторожный поджог. Но в тексте Гая мы встречаемся с различным наказанием умышленного и неумышленного вида поджога. Весьма возможно, и даже в высшей степени вероятно, что подобно тому, как. это было относительно убийства, и здесь сознательная форма нарушения выделялось особо и была более наказуема, чем форма не сознаваемая. Но все это не доказывает еще существования неосторожности, как самостоятельной формы. То, что подходило под неумышленную форму совершения, являлось, само по себе, еще сложным комплексом, в котором перемешивались случаи culpa с комбинациями совершенно казуальными в современном смысле этого слова. Основанные на глубоком знании источников, слова Моммзена, что понятие casus достаточно широко для того, чтобы включать в себя и неосторожность, не равносильны, думается нам, еще тому, что здесь, как полагает Моммзен, Гай передает вполне точно смысл слова casus словом negligentia, предполагающим неосторожность в специальном смысле. Отрывок комментария Гая, о котором идет речь, должен быть, кроме того, толкуем специально в том смысле, что им даются постановления XII табл. в том виде, как они принимались действующим правом во времена Гая. Мы спешим, однако, добавить, что и на этот конец, как мы увидим ниже, в постановлении этом, не может быть констатирована, с нашей точки зрения, уголовно-правовая culpa.
Вопрос о том, возникает ли неосторожная форма совершения, как самостоятельная форма виновности, наравне с умыслом, в постепенном развитии римского уголовного права в эпоху, следующую за законодательством XII таблиц, может быть решен лучше всего, кажется нам, путем следующего приема. Необходимо выяснить, считаются ли уголовные законы, изданные для регулирования главных преступлений, допускающих неосторожную форму совершения, с этой последней, как с такой формой, которая может отражаться известным образом на мере наказания или же, наоборот, совершенно не упоминают о неосторожности.
Классическим разрядом преступлений, из которого обособилось с течением времени то, что называют общей частью уголовного права, были преступления против жизни. Из анализа, в частности, римского законодательства по этого рода преступлениям всего легче извлечь, вместе с тем, заключение о том, как изменялась конструкция виновности в римском уголовном праве.