ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7525
Скачиваний: 2
Несмотря на то, что законодательство Моисея отводит видное место в деле уголовного вменения субъективному моменту, мы встречаемся в источниках этого права со случаями, в которых объективные свойства деяния влияют на наказуемость в такой мере значительно, что отодвигают собой несколько на задний план сторону субъективную. А если кто ударит раба своего или служанку своей палкой, и они умрут под рукой его, то он должен быть наказан. Но если они день или два переживут, то не должно наказывать его, ибо это его серебро*(953). В обоих этих постановлениях мы видим, как наказание ставится, главным образом, в зависимости не от намерения, но от объективных последствий. Правда, и здесь не совершенно исключено значение момента субъективного. В том случае, когда смерть последовала немедленно, можно предполагать и более серьезное намерение, - намерение не только проучить раба, но и лишить его жизни. Но, оставляя это в стороне, мы все-таки не можем констатировать, что в обоих вышеупомянутых постановлениях объективному моменту - положению пострадавшего по отношению к убийце - придается существенное значение. Постановление это, не являясь резким исключением из того принципа, по которому намерение играет видную роль в деле наказания, подчеркивает собой только то, что жизнь всех членов общества пользовалась далеко не одинаковой неприкосновенностью; это достаточно сказывается уже в словах "ибо его это серебро". Частно-правовой характер, цитированных нами, постановлений отнимает у них, вместе с тем, значительную долю убедительности в качестве моментов для характеристики отношений публично-правовых. Постановления, приведенные нами, таким образом, момент субъективный уже всякого значения в деле уголовного вменения.
Законодательство Моисея делает, как и: другие, стоящие на ступени субъективного вменения законодательства, некоторые исключения из общего порядка вменения на тот случай, когда существует необходимость в усиленной охране каких-либо существенных, по представлению законодателя, интересов. Проходящая красною нитью чрез всю деятельность Моисея, как законодателя, идея о том, что избранный Богом народ должен стремиться к увеличению своей численности, отражается на тех постановлениях уголовного моисеева законодательства, которые имеют своей целью создание условий, благоприятствующих произведению потомства. "Когда дерутся: люди, и ударят беременную женщину, и она выкинет, но не будет друиого вреда, то взять с виновпого пению, какую наложит на него муж той женщины, и он должен заплатить oную при посредниках. А если будет вред, то отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб"*(954). Объективное вменение, о котором идет речь в этих стихах, подсказывается, вероятно, не чем иным, как стремлением законодателя охранить nasciturus'ом*(955).
Как на узаконение объективного вменения в постановлениях Моиееева законодательства, некоторые историки права указывают также на, возбудившие так много споров в литературе вопроса, постановления о воле, забодавшем кого-либо до смерти. Правильное толкование, относящихся сюда, мест источников не устанавливает, однако, кажется нам, вменения объективного, в смысле приравнения наказания животного к наказанию человека. Относящееся сюда, постановление передается текстом Св. Писания в следующей редакции: "Если вол забодает мужчину или женщину до смерти, то вола побить камнями и мяса его не есть; а хозяин вола не виноватъ*(956). Мы не станем спорить, что статья эта носит на себе следы старых законодательных приемов, - следы той эпохи, когда вменение объективное господствовало*(957). В нашем введении мы достаточно останавливались на том факте, что на некоторых ступенях развития уголовного права нередко встречаются случаи наказания животных. Мы указывали там же, что случаи эти очень типичны для характеристики порядка вменения объективного в сфере уголовной. Мы считаем, однако, необходимым прибавить, что одного факта существования умерщвления животных еще далеко, конечно, недостаточно, для того, чтобы шла речь о наказании животного. Вполне допустим, само собой разумеется, взгляд, что умерщвление бодливого вола выступает в Данном случае исключительно со значением удаления из оборота такого опасного животного*(958), которое не разрешено потреблять в пищу по гигиеническим соображениям, - по тому основанию, что мясо его как зараженное, может оказаться вредным для здоровья:*(959). Роль субъективного момента и в статьях о бодливом воле заметна уже из того стиха, в котором постановляется: - "Но если вол бодлив был и вчера и третьего дня, и хозяин его, быв извещен о сем, не стерег его, а он убил мужчину или женщину, то вола побить каменьями и хозяина его предать смерти". Не говоря уже о том, что одно знание хозяина о бодливости быка влечет за собой столь тяжкое для него наказание, мы можем заключить из этого места источников, что постановление о побивании вола камнями далеко не носит характера реализации того принципа, что за пролитую кровь кровь же и должна быть пролита. Это начало вполне уже осуществляется пролитием крови хозяина в кровь убитого. Побивание камнями вола не является, таким образом, кровью которая проливается за кровь, и не является, следовательно, и наказанием в собственном смысле, с точки зрения Моисеева законодательства. С таким же простым случаем побивания вола камнями, случаем, лишенным всякого уголовно-правового значения, мы имеем дело в том постановлении, в котором предусматривается следующий случай: "Если вол забодает раба или рабу, то господину их заплатить тридцать сиклей серебра, а вола побить камнями"*(960). Очевидно, побитие вола играет роль некоторого такого последствия, которое объясняется совершенно побочными соображениями. То, что здесь идет речь о соображениях гигиенического свойства, видно уже отчасти из того, что запрещается есть мясо этого вола*(961). О таком запрете нет, между тем, речи, когда трактуется, вообще, о воле, умершем неестественной смертью, но от причины, не заставляющей предполагать его болезненность*(962). Законодательство Моисея отводит, таким образом, видное значение субъективной стороне деяния, но констатирует эту субъективную сторону не всегда непосредственно. Законодательство это прибегает, как мы уже отчасти видели, к системе презумпций. Мы встречались уже с некоторыми видами последних в тех случаях, когда намерение презумируется из рода орудия, которым повреждение причинено. Если при современной сложности нашей жизни система презумпций безусловно не выдерживает критики в тех случаях, когда при помощи ее стараются удостовериться в наличности намерения, то далеко не то было при относительной простоте жизненных условий, при незначительной степени развития индивидуальных особенностей каждого члена сообщества. Мотивы действий при первобытном складе общественной жизни далеко не так разнообразны, как теперь, и из известной объективной обстановки мог быть сделан с значительною степенью точности вывод о субъективной подкладке известного объективного состава. Но во всем этом для нас существенно, однако, только то, что на первый план ставилась все таки сторона субъективная.
Вместе с тем, мы считаем совершенно невозможным допускать, чтобы Моисеево законодательство разграничивало умысел и неосторожность в том смысле, как мы встречаемся с этими понятиями в современных законодательствах и современной доктрине. Несомненно только то, что существенным признаком умысла, по духу Моисеева законодательства, является стремление к известным последствиям и, в крайнем случае, сознание возможности наступления известных правонарушительных последствий. Если хозяин бодливого вола "быв извещен о сем, не стерег его", если, вообще, лицо знало о том, что могут наступить известные правонарушительные последствия, то это было уже достаточно для применения наказания за умысел. Различение сферы умышленной и неумышленной применимо в Моисеевом законодательстве не только к преступлениям в собственном смысле, но и к области греховного вообще. "Если не преступите по неведению... если по недосмотру общества сделана ошибка, пусть все общество принесет одного молодого вола во всесожжение... и будет прощено всему обществу сынов израилевых, и пришельцу, живущему между ними, потому что весь народ сделал это по ошибке. Если же один кто согрешит по неведению, то пусть принесет козу однолетнюю в жертву за грех... Если же кто из туземцев или из пришельцев сделает что дерзкою рукою, то он хулит Господа: истребится душа та из народа Своего. Ибо слово Господне он презрел и заповедь Его нарушил: истребится душа та; грех ее на ней"*(963). В этих постановлениях in expressis verbis высказывается принцип, которым отменяется ужо то безотчетное начало объективного вменения, которое требует во всех без исключения случаях кровь за кровь, то начало, которое характеризует нормы данные Ною после потопа и которые высказаны в форме: "Я взыщу и вашу кровь... взыщу ее от всякого зверя, взыщу также душу человека от руки человека, от руки брата его. Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию"*(964).
Глава вторая. Конструкция виновности в римском уголовном праве
1. Общие замечания
2. Очерк постепенного развития начал субъективного вменения в римском
уголовном праве раннего периода
3. Составные элементы умышленности в римском уголовном праве периода
его законченного развития
А. Терминология умышленной формы виновности
В. Отличие уголовно-правового умысла от гражданско-правового
С. Элемент знания в римском уголовно-правовом умысле
D. Сознание противозаконности предпринимаемого действия,
как элемент римского уголовно-правового умысла
Е. Элемент воли в римском уголовно-правовом умысле
4. Характерные черты правонарушений, караемых римским уголовным правом
без подведения их под dolus
A. Терминология деяний, подлежащих по римскому праву уголовной
реакции, но не подпадающих под умысел - dolus
В. Общая характеристика правонарушений, подлежащих уголовной
реакции, несмотря на то, что в них отсутствует dolus
1
Римское уголовное право не является исключением из ряда других законодательств в отношении возникновения в нем субъективного взгляда на правонарушение только после некоторого периода господства системы вменения объективного. И в римском уголовном праве, как мы видели уже в своем месте, может быть отмечена такая эпоха, в которую реакция следует за каждым, вообще, нарушением правопорядка, независимо от субъективного настроения действующего. Такая реакция носит, притом, уголовный характер, направляясь против самой личности виновника и его имущественной сферы,
Принцип объективного вменения в римском уголовном праве вымирает только постепенно. Строго говоря, может быть допущено, что принцип этот сохраняется в римском праве так долго, как могут быть отмечены в нем следы религиозного влияния в деле оказания уголовной реакции на нарушения правопорядка. Принцип объективного вменения начинает, однако, вымирать в римском праве уже вместе с тем, как уголовную реакцию на некоторые правонарушения начинают заменять мерами, не направляющимися непосредственно на личность нарушителя. И на самом деле, нельзя не видеть некоторого ограничения объективного вменения в тех случаях, когда, вместо непосредственного личного воздействия на правонарушителя, начинают довольствоваться религиозными актами, заменяющими наказания в тех комбинациях, когда, по устанавливающимся воззрениям, это считают вполне достаточным. На некотором протяжении такого периода вымирания объективного вменения самый принцип этот продолжает, однако, еще сохранять формальное значение. Он находит некоторое подтверждение в том, что, вытекающая из правонарушения, обязанность имущественного вознаграждения пострадавшего, в виду неполного дифференцирования сферы гражданско-правовой из области уголовно-правовой, не отличается сколько-нибудь существенными чертами от последствий уголовно-правовых. Но, по мере того, как устанавливается, более или менее определенное, различие между неправдой уголовной и гражданской, а, вместе с тем, то, что заменяет в некоторых случаях непосредственное воздействие на личность виновника, начинает находить свое выражение в форме совершения некоторых религиозных обрядов, которые постепенно утрачивают всякое, сколько-нибудь серьезное, значение реакции на правонарушение, в римском праве наступает фактическое, действительное ограничение порядка объективного вменения в сфере уголовной. Что касается тех субъективных элементов, которые начинают требоваться в деяниях, квалифицируемых в римском уголовном праве, как такие, которые могут влечь за собой уголовную реакцию, то в дальнейшем изложении нашем мы будем иметь случай прийти к следующему общему заключению.
Римское уголовное право на всех стадиях своего развития не знает другой формы субъективной виновности, кроме умысла-dolus*(965). Область вины неосторожной - culpa в течение всего долгого периода существования римского права, как права живого и действующего, была неизвестна ему в смысле неосторожности уголовно-правовой. Мы увидим в своем месте, что далеко не одни только умышленные деяния влекли за собой, по римскому уголовному праву, известные невыгодные последствия для виновника. О таких последствиях может быть речь и при деяниях неосторожных, с современной точки зрения, но лишения эти не носят характера уголовного наказания. Когда, в качестве переживания принципа объективного вменения, мы наблюдаем, что известные меры принимаются и по отношению в явлениям, с точки зрения современного правовоззрения, неосторожным и даже случайным, то это не подтверждает еще, в наших глазах, реальности существования на известной стадии развития вменения объективного. Никто не станет настаивать, что современное уголовное право продолжает стоять на ступени объективного вменения только потому, что в современных законодательствах мы встречаемся с случаями уголовной ответственности за деяния, в которых не имеет места ни умысел, ни неосторожность. Но с положением, аналогичным этому, мы встречаемся в римском уголовном праве по отношению к неосторожности.
Для доказательства того положения, что dolus на всех стадиях развития римского уголовного законодательства был единственной формой виновности, нам недостаточно, конечно, ограничиться установлением того положения, что такой порядок характеризует собой только, достигшее своего окончательного развития, римское уголовное право. Только тогда наше положение о том, что dolus-единственная форма вины в области уголовно-правовых отношений будет доказано, когда мы, сделав экскурсию в более раннюю эпоху развития римского уголовного права, обнаружим. что конструкция эта была предопределена всем ходом развития римского уголовного права..
В нашем введении мы с достаточной полнотой указали уже на ту огромную роль, которую сыграло римское право в деле создания и сформирования учения о формах виновности в, современных нам, законодательствах культурных народов. В этой руководящей роли римского уголовного права мы и усматриваем то непосредственное основание, которое побуждает нас заняться вопросом о конструкции учения о формах виновности в римском уголовном праве.
2
Зачатки выделения некоторых случаев правонарушений, по их субъективной окраске, в комбинации, наказуемые особенно тяжко, мы наблюдаем еще в тот весьма ранний период развития римского права*(966), когда говорят о сакральном его характере.
В области нарушений ритуальных, касающихся церемониала жертвоприношений, религиозных процессий, почитания dies nefasti, обрядов совершения погребения и проч. с древнейших времен различали две категории проступков, влекших за собой различные последствия. Одну из этих категорий образуют нарушения такого рода, которые налагали на лицо, их совершившее, печать impietas. Ряд других нарушений не налагал такого пятна, но требовал, тем не менее, искупления перед божеством-piaculum. Есть значительное основание допускать, что обе эти категории нарушений противополагались друг другу, как деяния умышленные-деяниям неумышленным. Impietas, как последствие, характеризующее нарушение, которое не может быть искуплено, наступала обыкновенно в тех случаях, когда нарушение совершалось заведомоprudenter. Напротив, допускалось piaculum в тех случаях, когда речь шла о непредвидевшемся нарушении. В этих случаях римляне говорили об imprudentia*(967). Такое противоположение деянии, совершенных prudenter, деянием, учиненным imprudenter, т. е. при отсутствии сознания, может, несомненно, свидетельствовать о том, что известные субъективные признаки полагались в основание выделения некоторых категорий деяний в более и менее наказуемые. Эти субъективные признаки, характеризуемые источниками, как знание, дают, кроме того, право предполагать, что в этих случаях шла речь именно об умысле. Но если это и может быть допущено на основании еще некоторых дополнительных соображений, на которые будет указано нами в своем месте, то нет, тем не менее, никакого повода предполагать, что постановлениями римского сакрального права предусматривались случаи нарушения неосторожного*(968).