ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7561
Скачиваний: 2
Римское законодательство по вопросу о преступлениях против жизни носит, в общем, весьма консервативный характер. Кроме естественного своего развития путем судебной практики, оно испытывает относительно мало потрясений, проводимых законодательным путем. Это справедливо, в особенности, относительно эпохи, предшествующей диктаторству Суллы (| 78 г. д. Р. X.). Начиная, однако, с этого момента (81 г. д. Р. Х.),римское уголовное право в некоторых своих частях подвергается значительной ломке, и, вместе с тем, появляются новые законы, касающиеся преступлений против жизни. До эпохи Суллы мы не встречаемся в этой области с законодательными переменами, не встречаемся, следовательно, с какими-нибудь реформами с самого времени издания XII таблиц (450 г. д. Р. X.) до 673 г. От основания города Римаили 81 г. до Р. Х., т. е. в течение почти четырех столетий*(993). Между тем как в этот промежуток времени накопилась масса перемен, которые объяснялись, с одной стороны, влиянием института народных трибунов, а с другой, реформами, вроде закона о провокации и проч., только Сулла предпринимает как бы кодификацию новых наслоений, образовавшихся на почве законодательства XII таблиц, которое продолжает оставаться основным законом. В особенности долговечным, оказалось, как известно, законодательство Суллы по вопросам уголовным в собственном смысле. Lex Cornelia de falsis и, особо близко касающаяся нас, lex Cornelia de sicariis et veneficiis, на подобие самого законодательства XII таблиц, стала коренным законодательным актом по вопросам этого рода*(994).
Обращаясь к анализу закона Суллы de sicariis et veneficiis, могущего дать нам весьма существенные указания по вопросу о субъективных условиях вменения в римском уголовном праве, мы встречаемся в литературе, между прочим, с взглядом, по которому в эпоху издания этого закона карались в римском праве наряду с комбинациями умышленного совершения, и случаи неосторожности-culpa. Представителем такого взгляда выступает в немецкой литературе опять-таки А. Цумпт.
Прежде чем обратиться к оценке аргументов этого ученого, остановимся несколько на самом тексте lex Cornelia de sicariis et veneficiis*(995), далеко уже не столь простого и односложного, как закон, приписываемый Нуме, или постановления XII таблиц. Первая глава закона Суллы была посвящена, по словам Ульниана*(996) постановлениям об убийцах sicarii и предусматривала, чтобы или претор, или iuclex quaestionis со своей судебной коллегией ведали дела "de capite eius qui cum telo arabalaverit - hominis necandi furtive faciendi causa, hominemve oceiderit, cuius, id dolo malo faetum erit"*(997). Под термином cum telo ambulare разумелось, при этом, не ношение оружия вообще, но подстерегание с намерением убить. Слово telum означает, вдобавок, оружие не только в собственном смысле, но и всякий, вообще, предмет, которым можно убить*(998). Глава пятая, той же lех Cornelia de sicariis et veneficiis, предусматривала случаи отравления и, при этом, карала не только того, кто составлял яд, но и того, кто продавал его или даже только имел*(999). Хранение яда, приобретение его и проч., как видно из слов закона, ставилось в вину только на тот конец, когда оно имело место с умыслом кого-нибудь убить*(1000). Другая глава lex Cornelia de sic. et venef. трактовала о тех, которые добивались несправедливого осуждения невинного путем подкупа судей, и выставлением подложных свидетелей*(1001),*(1002). Тот же закон предусматривал и случаи поджога dalo malo*(1003). Bo всех этих случаях, не трудно видеть, lex Cornelia требует умышленности, - dolas'a in expressis verbis, что подтверждается еще словами юриста Павла, замечающего, что в lex Cornelia de sic. culpa lata не может заменить dolus'a,*(1004) и вытекает, в особенности, из слов одного из самых авторитетных римских юристов-Папиниана, который замечает "lех ita punit homieidam, si dolo malo homicidium factum fuerif*(1005). Нетрудно, вместе с тем, видеть, что, настаивая на усмысле - dolus, как на основном признаке субъективного состава преступлений, обнимаемых упомянутым lex Cornelia, закон этот противополагает dolus тем комбинациям, которые в уголовном римском праве того периода известны были под общим именем casus и влекли за собой обязанность частного вознаграждения по силе lex Aquilia.
Этот защищаемый нами, в строгом согласии о источниками римского уголовного права, взгляд поддерживается всегда и большинством, наиболее авторитетных, романистов, из которых назовем Рейна,*(1006) Гейба*(1007), Кестлина*(1008), а равно, Брунненмейстера,*(1009) Т.Моммзена,*(1010) Перниса,*(1011) Брука*(1012). Взгляд противоположный, разделяет, между прочим, как мы уже упомянули выше, Цумпт.
Этот последний не идет так далеко, чтобы утверждать, что самый текст lex Cornelia de sicariis предусматривал случаи неосторожного совершения. Цумпт ставит, однако, на вид, что едва ли допустимо, чтобы к концу существования римской республики оставалось не проведенным в практическую жизнь такое простое и очевидное различие, как умысел и неосторожность. Обстоятельство это является, в глазах Цумпта, тем более вероятным, что, по его словам, различие умышленного и неосторожного совершения было уже известно законодательству XII таблиц*(1013). Последнее предположение Цумпта, как мы уже имели случай видеть выше, в значительной степени произвольно и потому вряд ли может играть роль такого доказательства, которое необходимо для подтверждения того нового предположения Цумпта, что во времена Суллы различалась неосторожная форма совершения, как самостоятельный вид проявления виновности. Мы видели, на каких ненадежных основаниях покоятся предположения Цумпта о том, что неосторожность была известна законодательству XII таблиц. Мы в своем месте уже отказали гипотезе Цумпта в основательности, а теперь встречаемся с попыткой того же ученого доказать путем прежних посылок, нечто такое, что текстом самого законодательного памятника, о котором идет речь, опровергается. Цумпт допускает, что хотя lех Соrnelia и говорит о случаях умышленного совершения, но настаивает на том, что в тех комбинациях, когда имела место неосторожность, применялись, уже давно существовавшие, постановления по этому вопросу XII таблиц*(1014). Неправильность предположения Цумпта о том, что lex Cornelia только дополняла постановления XII таблиц, знавших и неосторожную форму нарушения, еще более подчеркивается тем, что Цумпт допускает относительна случаев неосторожного поджога.
Между тем, констатирует этот писатель, как поджог, по lех Cornelia, обнимал собой только случаи умышленного совершения, необходимость карать и случаи неосторожного учинения вызвала к жизни закон Помпея, каравший неосторожность*(1015). Оставляя в стороне вопрос о том, знал ли и последний закон случаи неосторожного совершения, мы не можем не сделать, однако, следующего замечания по поводу аргументации Цумпта. Становясь на сторону такого способа защиты своего взгляда, ученый этот сам уже, по-видимому, соглашается с тем, что во -времена издания lex Cornelia цель наказания неосторожных поджигателей не достигалась, существовавшими, по предположениям его, постановлениями XII таблиц. Если еще современная этим последним, практика, по мнению Цумпта, обеспечивала наказание неосторожных поджигателей, как таковых, так к чему, спрашивается, было издавать специальный закон Помпея. Это тем менее понятно, что наказуемость неосторожного поджога в эпоху, предшествующую законодательной деятельности времени издания закона Суллы, имеет за себя основания, во всяком случае, более солидные, чем те, которые приводится в пользу существования неосторожного убийства*(1016).
Свое предположение о знакомстве римского уголовного права в эпоху, предшествующую падению республики, с неосторожной формой правонарушений Цумпт подтверждает, вдобавок, указанием на то, что в римском уголовном праве эпохи Суллы мы встречаемся в преступлениях, обнимаемых понятием iniima, с замаскированным видом culpa. Если последнее мнение Цумпта подтверждается источниками и если, в частности, в другом законе того же Суллы, в lex Cornelia de iniuriis мы встретимся с неосторожными правонарушениями по существу, то придется признать, что Цумпт в значительной степени прав, выставляя предположение о косвенном признании culpa в области римского уголовного права эпохи конца республики.
Термин iniuria, как известно, имеет несколько значений в римском праве. С одной стороны, он обозначает неправду, вообще*(1017). Рядом с этим, слово iniuria в тесном смысле означает оскорбление чести другого, обиду*(1018) или оказание, вообще, какого-нибудь пренебрежения или презрения кому-либо*(1019). В данном случае нас интересует термин iniuria в смысле нападения на честь кого либо. В этом последнем значении оскорбления, чести мы встречаемся с обидой-iniuria уже в законодательстве XII таблиц. Последнее знает iniuria под видом нарушения телесной неприкосновенности и публичного поношения чести лица, между прочим, в форме пасквилей. Мы имели уже случай констатировать относительно телесных повреждений, что законы XII таблиц не различали, в применении к этому виду нарушений, каких-нибудь субъективных моментов в роли факторов, могущих оказывать влияние на размеры уголовного вменения*(1020). Что касается поношения чести, вообще, и, в частности, пасквилей, то законодательство XII таб., в свою очередь, предусматривало их и карало очень строго определяя в качестве наказания за этот вид iniuria, как предполагают некоторые ученые, бичевание до смерти*(1021) Оставаясь на почве объективного вменения*(1022), постановления XII таблиц об iniuria к той эпохе, когда преторский эдикт начинает мощно видоизменять даже самые основания римского права, подвергаются значительной переработке. Ближайшей причиной, вызвавшей реформу старых постановлений XII табл. по этому вопросу была, с одной стороны, по свидетельству современников, слишком высокая наказуемость некоторых видов iniuria, несоответствующая духу времени, и, с другой, слишком легкая наказуемость некоторых таких случаев, которые приобрели, с течением времени, особо важное значение. Благодаря тому, что некоторые обиды наказывались только незначительным денежным штрафом, люди со средствами не щадили чести бедных граждан*(1023),*(1024). С той поры, как преторский эдикт начинает реформировать вопрос об оскорблениях, отпадает уже весьма скоро наказание iniuria строго определенным денежным штрафом. Система наказания, принятая в законодательстве XII таблиц, теряет всякое значение вместе с введением претором в практику actio iniuriarum aestimatoria, в силу которой лицо обиженное получало с обидчика столько, сколько представлялось справедливым в зависимости от состояния обидчика. Расширяется, вместе с тем, самый круг понятия обиды*(1025), но, что для нас особенно существенно, наказание начинает применяться на случай обиды только в случаях, в которых имеет место умышленность деяния. Dolus умысел становится необходимым признаком для наличности состава обиды-iniuria в том смысле, что обиды нет, когда действующее лицо не сознает того, что им предпринимается или совершается нечто такое, что оскорбляет честь другого. Этот взгляд постепенно укореняется в сфере преступления iniuria в эпоху преторского эдикта. Слова Ульпиана из его комментария на эдикт убеждают в этом самым несомненным образом*(1026) Это не значит еще, что римские юристы требовали animus iniurbndi, так как dolus понятие более широкое, чем этот последний. Все, неспособные действовать cum dolo, неспособны, вместе с тем, быть лицами, против которых может быть направлено actio iniuriarum*(1027). Вообще, необходимость dolus'a для iniuria принадлежит к одному из самых без спорных положений римского уголовного права*(1028). По этому вопросу мы не встречаемт и особенного разногласия у романистов. За умышленность iniuria по римскому праву высказывается в русской литературе С. Муромцев*(1029), а в немецкой огромное большинство. Среди представителей этого большинства, мы встречаем и Рейна*(1030), и Моммзена*(1031), и Перниса*(1032), и целый ряд других авторитетных имен. При таком положении дела не может подлежать сомнению следующее. Относительно того обширного класса правонарушений, который обнимает собой римская iniuria, относительно того класса, который представлялся в некоторой степени общим типом правонарушений в виду того, что под ответственность по actio iniuriarum подводили всякого, вторгавшегося в правовую сферу другого лица, ни в каком случае не может быть принято, что, со стороны субъективной, комбинации эти обнимают собой и случаи неосторожного совершения, как самостоятельной формы вины.
Уже из сказанного нами до сих пор легко заключить, что в высшей степени невероятно то предположение, которое высказывает Цумпт и которое, как мы видели выше, сводится к тому, что в римском уголовном праве эпохи Суллы в преступлениях, обнимаемых именем iniuria, мы имеем, в сущности, дело с такой категорией нарушений правопорядка, которая восполняет собой ненаказуемость culpa с точки зрения главных законодательных памятников той эпохи. Тот законодательный приказ, которым проводятся в жизнь постановления о наказании неосторожных действии, квалифицируемых как iniuria, Цумпт приурочивает к lex Cornelia de iniuriis.
Закон этот, с точки зрения современных историков права, издан Суллой в виду убеждения в том, что преторский эдикт охранял не в достаточной степени честь римских граждан. По вопросу о том, была ли lex Cornelia самостоятельным законодательным актом относительно долгое время существовало разногласие*(1033); в наши дни оно считается, однако, устраненным в форме признания того, что закон этот являлся самостоятельным законодательным актом*(1034). О существовании его мы узнаем, однако, только из упоминания о нем у некоторых римских юристов*(1035). Так или иначе, путем восстановления содержания этого закона Суллы установлено, что закон этот предусматривал случай iniuria atrox и, главным образом, дополнял, действовавшее в ту эпоху, право эдикта по этим вопросам. Закон Суллы регулировал случаи iniuria, которые были близки к причинению насилия, но не подходившие под lex Plautia de vi в качестве vis или наказывались слишком легко*(1036). Говоря о lex Gornelia de iniuriis, Ульпиан в своем комментарии на эдикт передает содержание этого закона в том смысле, что памятником этим давался иск actio iniuriarum в случаях причинения легкого и более тяжкого насилия, а равно насильственного проникновения в дома*(1037). Lex Cornelia, по свидетельству источников, вводила, кроме того, некоторые процессуальные новшества относительно этого рода дел*(1038). Для нас, по характеру, интересующего нас, вопроса, представляется относительно безразличным, что разумелось, в сущности, в эпоху Суллы над словами pulsare и vеrberare, о которых говорит lex Cornelia, каково было, далее, между ними различие, а равно какое значение имел термин domus в этом законе.
Несущественны для нас и те процессуальные перемены, которые вводил этот закон. Но, несущественные в отдельности, все эти детали выясняют то, что закон Суллы не носит характера коренной ломки института iniuria в современном ему праве. Речь, по-видимому, шла об усилении уголовной репрессии за iniuria в то бурное время, к которому относится законодательная деятельность Суллы. На основании фрагмента из Павла*(1039) есть, вдобавок, основание предполагать, что Сулла вводит ординарные уголовные наказания за преступление iniuria, т. е. принимает принцип, получивший впоследствии обширное применение в период императорский. Этому предположению не противоречит, заметим между прочим, то обстоятельство, что lex Cornelia сохраняет еще гражданский иск за iniuria*(1040). Все эти сведения о содержании les Cornelia de iniurius не дают, однако, еще никакого права предполагать, чтобы закон этот вводил в юридическую практику нечто такое, что имело бы хоть и самое отдаленное сходство с категорией нарушений неосторожных. Предположение Цумпта в этом смысле кажется нам абсолютно не выдерживающим критики.
Что касается подробностей аргументации Цумпта, то она сводится к следующему*(1041). Ссылаясь на свидетельство Ульпиана*(1042), что lех Cornelia de iniurius разрешала обвиняемому приносить присягу в том, что он не имел в виду обидеть лицо обидевшееся, Цумпт делает отсюда тот вывод, что в тех случаях, когда имевшиеся на лицо, доказательства не обнаруживали умышленности iniuriae, обвинитель мог возложить на обвиняемого для полноты доказательства присягу о неумышленности его действия. Из этого же обстоятельства, в свою очередь, следует, полагает Цумпт, что Сулле далеко не было чуждо представление о неосторожной форме совершения, как форме отличной от умысла*(1043). Ошибочность выводов Цумпта сводится, на наш взгляд, главным образом, к тому, что он противопоставляет dolus'y римского уголовного права конца республики неосторожность-culpa. То, что противополагалось в действительности умыслу было между тем, как мы уже неоднократно указывали, только смесью неосторожности и случая. Если из факта противопоставления умысла тому, что в эпоху республики носит еще название casus и обнимает собой и неосторожность, и случай, Цумпт находит возможным сделать вывод, что culpa уже дифференцировалось в сфере уголовной, то на нем и лежит бремя доказательства в том смысле, что он должен выяснить, были ли римский casus этой эпохи неосторожностью. Цумпт, однако, не делает такой попытки. Самый путь, вдобавок, который избирает этот ученый для доказательства существования уголовно-правовой culpa в республиканский период, несомненно, неудачен. Доказать наличность culpa при помощи ссылки на постановления об iniuria, это одна из таких задач, разрешение которой не может быть успешным уже в виду той аксиомы, что iniuria предполагает, во всяком случае, умышленность. Но раз мы приходим к такому заключению по поводу приемов аргументации Цумпта, то не можем, вместе с тем, не признать, что якорь спасения, за который хватается Цумпт для поддержания своей теории о том, что римское уголовное право знает понятие вины неосторожной по силе lex Cornelia de fniuriis, совершенно не оправдывает тех надежд, которые на него возлагает наш ученый изследователь*(1044). Lex Cornelia de iniuriis еще в меньшей степени, чем, обсуждавшиеся нами выше, аргументы Цумпта способна убедить в существовании неосторожности в римском уголовном праве, в качестве такой формы вины, которая оказывает влияние на наказуемость.
Мы видим, таким образом, что в римском уголовном праве, кончая эпохой уголовного законодательства Суллы, мы не встречаем еще неосторожности, как самостоятельной формы вины в тех преступлениях, в которых о таковой может быть речь. Вполне естественно, что в целом ряде других преступлений, допускавших только умышленное совершение, dolus успел уже приобрести в римском праве значение существенного признака, без которого, вообще, не может быть речи о составе преступления. Такими преступлениями были furtum, plagium, perduellio, ряд преступлений служебных, вроде crimen repetundarum, ambitus, а, равно, falsum, periurium и проч. На той, защищаемой нами, точке зрения, что уголовное законодательство римской республики вплоть до ее падения не знает неосторожной формы совершения преступлений, стоит, как мы отчасти видели, большинство современных романистов.