Файл: прилепин паталогии.pdf

лепесток лука и бутерброд с безглазой 
рыбинкой. 
     Вернувшись к столу, пью сам, как 
воду. 
     Пацаны пригубляют по очереди. 
     -  Ну, когда за нами приедут?  - 
ругается кто-то, ни от кого не  ожидая 
ответа. 
     Кто-то, бродя по 'почивальне', 
закуривает. И тут же в 'почивальню' бьет 
снайпер - пуля, чмокнув, входит в стену. 
     Закуривший поднимает сигарету с 
пола, которую выронил, чертыхнувшись. 
     - Курить в коридор, - говорит Столяр. 
- И жратву разнесите пацанам. 
     На  улице совсем  стемнело. Стрельба 
то в  одной, то  в  другой стороне 
города учащается, не стихает. Иногда 
одиночными или короткими очередями 
бьют 
по школе. 
     Курим,  осыпается пепел,  сшибаемый  
корявыми, не разгибающимися  после 

долгих трудов указательными  
пальцами...  Иногда кто-то появляется в  
темных 
коридорах, бредет. Узнаем кто только с 
нескольких шагов. 
     'Сейчас влезет  в школу  какая тварь, 
разве углядишь... Камикадзе, весь 
надинамиченный...' 
     'А  я ведь  человека убил',  - думаю 
устало и  не знаю, что дальше надо 
думать. 
     'Человека  убил', - повторяю я,  
словно вслушиваясь  в эхо, но  эха  не 
слышу. 
     - Егор, часы есть? Будешь до трех  
дежурным.  Обходи посты, чтоб никто, 
как вчера... После трех тебя сменят, - это 
говорит Столяр. Киваю головой. 
     Сижу  на  корточках, медленно 
докуриваю. Понимаю, что Столяр  не 
видит, 
как я кивнул головой, но говорить лень. 
     'Даша'. 

     'Где-то есть Даша'. 
     '...есть Даша?' 
     Рядом сидит Скворец. Спросить у 
него? 
     Морщусь неприязненно, не  понимая, 
откуда она  взялась - неприязнь, что 
она, к чему, зачем... 
     Не шевелясь сидит Скворец. 
     За сутки я  так привык к тому, что он  
рядом. Мы даже не разговариваем, 
иногда касаемся плечами, иногда 
переглядываемся. Он так молчит 
хорошо, что я 
точно  знаю, что он всегда на моей 
стороне, когда я  кричу на кого-то, 
прошу 
парней о чем-то. И когда молчу, он  тоже 
на  моей  стороне.  Или я  на  его? 
Почему я все время о себе думаю? Нет, 
все-таки он на моей... 
     Разносим пацанам банки с 
консервами. Прислушиваемся к пальбе. 

     Пацаны жадно глотают пахучую 
массу - говядину или рыбу. 
     Опять хочется есть. 
     Мы идем с Саней вниз, к Хасану, 
может, хоть там накормят? 
     Слышен говор внизу. 
     -  О! Егорушка! Родной! -  Столяр,  
заметно  поддатый,  встречает  меня 
радостно: - Ну как? 
     Я не знаю, о чем именно он 
спрашивает, но тоже улыбаюсь. Лиц 
друг друга 
мы почти не видим, но улыбки слышны 
в голосах. 
     - Все хорошо. Загадили только всю 
школу. Может, место какое определим? 
     Столяр  не отвечает, наливает мне в 
кружку дурнотно пахнущей горилки, - 
он принес еще один пластиковый 
пузырь. 
     Пью, передаю Сане. 
     Тот, захлебнувшись, кашляет. 

     - Ну-у...  -  гудят пацаны 
разочарованно,  каждый считает  своим 
долгом 
ударить  его  по  спине.  Плохиш  дает  
оплеуху.  Саня  отмахивается от него 
недовольно. 
     - А чего? Всем можно, а мне нет? - 
смеется Плохиш. 
     Появляется откуда-то тушенка, ее 
держит на широкой руке Вася. Заедаем. 
     Что-то говорим о произошедшем и 
происходящем, много материмся, 
кажется, 
что   только  материмся,  изредка  
вставляя  глаголы   или  
существительные, 
обозначающие  движение, виды оружия, 
калибры.  На каждую 'муху',  на каждого 
'шмеля', летевших в наши бойницы,  
раскурочивших  школу, приходятся  
россыпи 
дурной, взвинченной, крепкой, как пот, 
матерщины.