ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 12.05.2021
Просмотров: 1930
Скачиваний: 2
Тексты, создающиеся в культуре и художественной литературе во взаимодействии с семиотической реальностью города, обладают структурой «исключительной сложности... синтезируют свое и чужое, личное и сверхличное, текстовое и внетекстовое» [43, 410]. В результате, при наличии определенных условий, в тех или иных национальных литературах может быть создан корпус семантически связанных между собой, объединенных общими мотивами и лексико-понятийным словарем (т.е. художественным кодом) произведений, ключевую роль в создании единства и отношений между которыми играет их связь с концептом некоего города, обладающего достаточным семантическим потенциалом для того, чтобы играть роль «генератора культуры», т.е. играющего важную роль в духовной истории народа или всего человечества.
Петербургский текст, представляющий собой не просто усиливающее эффект зеркало города, но устройство, с помощью которого совершается переход материальной реальности в духовные ценности. Текст, следовательно, обучает читателя правилам выхода за свои собственные пределы, и этой связью с внетекстовым живет и сам Петербургский текст, и те, кому он открылся как реальность, не исчерпываемая вещно-объектным уровнем.
Здесь совершается переход от отрицательного отношения к Петербургу (наиболее показательный случай, своего рода свидетельство знания двух крайних состояний, в которых Петербург может выступать, преодоления односторонности взгляда на город и выхода к некоей синтетической позиции, с которой Петербург воспринимается во всей его антиномической целостности) к положительному…
Описаний Петербурга в романе « Синдром Петрушки» практически нет.
Нужно думать, что предварительные условия формирования Петербургского текста должны быть дополнены некоторыми другими, чтобы текст стал реальностью. Главное из этих других условий — осознание (или «прочувствование-переживание») присутствия в Петербурге некоторых более глубоких сущностей, кардинальным образом определяющих поведение героев. Эта более глубокая и действенная структура по своей природе сакральна, и она именно определяет сверхэмпирические высшие смыслы Петербургского текста.
III глава
«Пражский текст» в романе «Синдром Петрушки»
В последнее десятилетие в науке возрос интерес к изучению городских текстов, подтверждением чему служит ряд изданных публикаций, монографий и защищенных диссертаций, посвященных исследованию различных текстов, и Пражского текста чешской литературы в том числе. Подчеркнем, что данные работы, безусловно, представляют большой интерес, поскольку глубоко и разносторонне раскрывают специфику локальных городских текстов как в литературоведческом, так и в социокультурном аспекте.
Все локальные тексты представляют собой разновидности общего для них концепта – городского текста. Подчеркнем, что хотя словосочетание «городской текст» является ключевым во всех названных работах, его смысл предстает довольно размытым. Тем не менее, такой солидный массив исследовательских работ о городских текстах послужил толчком к актуализации в науке ряда вопросов, остающихся и сегодня открытыми, о том, что такое городской текст, существуют ли некие общие смысловые параметры, позволяющие характеризовать его как литературоведческий термин, каковы эти параметры.
Определим значение термина «текст» – одного из ключевых и самых употребительных терминов в современных гуманитарных исследованиях. Как известно, тексты являются предметом изучения филологической науки (лингвистики и литературоведения и вспомогательной историко-филологической дисциплины – текстологии), истории, а также семиотики и ряда других наук.
Размышляя над проблемой текста, М.М. Бахтин писал: «Текст – первичная данность (реальность) и исходная точка всякой гуманитарной дисциплины. Конгломерат разнородных знаний и методов, называемых филологией, лингвистикой, литературоведением, науковедением и т. п.» [54]. И каждая из этих наук понимает текст по-своему. Не останавливаясь подробно на известных исследовательских подходах, лишь укажем, что понятие «текст» стало в семиотике ключевым. Вслед за М.М.Бахтиным, определявшим текст как важнейшее интегральное понятие гуманитарных дисциплин и культуры (что выводило понятие текста за пределы лингвистики и литературоведения) [6, 281-300], Ю.М.Лотман, рассматривая текст как знаковую систему, приходит к выводу о том, что «любая реальность, вовлекаемая в сферу культуры, начинает функционировать как знаковая… Само отношение к знаку и знаковости составляет одну из основных характеристик культуры» [56, 91].
Данный подход послужил толчком к исследованию в качестве текста практически всех произведений искусства и реалий культуры. Таким образом город как важнейший феномен культуры оказался в поле зрения семиотики, и в рамках семиотического подхода (город) стал рассматриваться с одной стороны как текст, а с другой, как механизм порождения текстов [57], что послужило началом исследования городских текстов в литературоведении.
Н.Е. Меднис, отметив, что «латинское слово textum, к которому восходят итальянское testo, английское и немецкое text, французское texte и, наконец, русское текст, в буквальном смысле означает ткань, связь», подчёркивает, что «уже в самом слове текст зафиксирована семантика собирания и упорядочивания неких единиц, равно как и мысль о воплощённости созданного таким способом творения» [58].
Текст в семиотике культуры ограничивается рамками культурного пространства (то есть явлениями «второй» реальности, созданной человеком). Так, Ю.М. Лотман, исследуя семиотическое пространство города, рассматривает его как «котёл текстов и кодов», при этом в роли текстов выступают не только литературные произведения и – шире – письменные источники, но также и устные высказывания, и «архитектурные сооружения, городские обряды и церемонии, самый план города, наименования улиц…» [24]. То есть, по Лотману, «культура в целом может рассматриваться как текст. Однако исключительно важно подчеркнуть, что это сложно устроенный текст, распадающийся на иерархию "текстов в текстах" и образующий сложные переплетения текстов» [25, 423].
В соответствии с учением тартуско-московской семиотической школы, рассматривающим группы связанных между собой текстов как единый текст, данный корпус произведений в современной культурологии и литературоведении нередко получает наименование «городского текста». «Городской текст» со структурной точки зрения представляет собой одну из разновидностей текста «in abstractor — «архитекст» («сверхтекст»), определяемый Н. Е. Меднис как «сложная система интегрированных текстов, имеющих общую внетекстовую ориентацию, образующих незамкнутое единство, отмеченное смысловой и языковой цельностью» [58].
Тексты, создающиеся в культуре и художественной литературе во взаимодействии с семиотической реальностью города, обладают структурой «исключительной сложности... синтезируют свое и чужое, личное и сверхличное, текстовое и внетекстовое» [43, 410]. В результате, при наличии определенных условий, в тех или иных национальных литературах может быть создан корпус семантически связанных между собой, объединенных общими мотивами и лексико-понятийным словарем (т.е. художественным кодом) произведений, ключевую роль в создании единства и отношений между которыми играет их связь с концептом некоего города, обладающего достаточным семантическим потенциалом для того, чтобы играть роль «генератора культуры», т.е. играющего важную роль в духовной истории народа или всего человечества.
Одним из таких «городских текстов», сформированных произведениями разных писателей, созданными в разное время, однако обладающих структурным и семантическим единством, основанным на идентичности предмета описания, близости мотивов, тем и семантики, является, по нашему мнению, корпус произведений чешской литературы, в которых Прага изображается как город, обладающий метафизической, символической природой. Данную совокупность произведений мы будем именовать «пражским текстом».
.К «пражскому тексту» принадлежат отнюдь не все произведения, в которых создается художественный образ Праги (их в чешской литературе огромное количество, и далеко не все они обладают семантическим сходством), но лишь те из них, в которых этот образ приобретает символический характер, становится отражением «метафизической» природы пражского пространства, связывается с ролью Праги в истории и культуре чешского народа и Европы в целом. Принципиальное различие понятий «пражский текст» и «образ Праги» состоит в том, что «пражский текст» формируется в тесной связи с функционированием культурного «мифа» о Праге, т.е. совокупности представлений об этом городе, существующих в культуре и формирующихся как на основе исторических событий и изменений актуальной реальности (городской архитектуры и т.п.), так и на основе отражения этой реальности в различных литературных текстах.
Иными словами, тема «Пражский текст в чешской литературе», с одной стороны, уже, чем «Образ Праги» (поскольку ее исследование не предполагает обращения ко всем текстам, изображающим Прагу), с другой –
шире, поскольку для ее исследования необходимо обращение к проблеме формирования культурных «мифов» о Праге как «сердце Чехии» и «магическом городе».
Уже в первые века существования Праги уникальное расположение этого города на перекрестке европейских торговых путей привело к возникновению представлений об этом городе как о «сердце Европы», подтверждавшихся приобретением Прагой статуса метрополии Священной Римской империи при императорах Карле IV (XIV в.) и Рудольфе II (конец XVI-XVII вв.). С одной стороны центральное, с другой - окраинное по отношению к западной Европе географическое положение города привело еще в позднем Средневековье к появлению характеристик Праги как города «магического», таинственного, а уникальность роли Праги в истории Чехии способствовала наделению города в чешской культуре чертами сакрального центра страны и всего мира. Исторические же причины способствовали формированию уникального архитектурного облика города, единственного в своем роде. Наконец, многонациональный характер Праги (столица Чехии на протяжении веков была городом «трех народов» - чехов, немцев и евреев) стал предпосылкой для создания нескольких автономных «городских мифологий», т.е. корпусов фольклорных текстов, основанных на представлениях о городе как месте сакральном, символическом, мифологическом.
Одним из самых известных мифов Праги является миф о Големе, глиняном великане, которого создал праведный раввин Лёв для защиты еврейского народа.
О возможности создания Голема, то есть созданного человеком монстра, у которого имеется нечто вроде души, но отсутствует свобода выбора и принятия решений, рассказывается в ряде религиозных иудаистских текстов, в первую очередь в каббалистической традиции. Упоминается слово «Голем» и в Ветхом завете (16-й стих 139-го Псалма) в значении «зародыш», «эмбрион», «нечто бесформенное», «необработанное» (еврейское слово Galal означает «точить, лепить». Возможно, это также производное от слова gulgoleth – «череп» (слово, однокоренное со словом «Голгофа»).
Чешский исследователь О.Элиаш дает понятию «Голем» такое определение – «фигура человека или животного, как двухмерная, так и трехмерная, сделанная из любого плотного вещества, или же глиняная фигура человеческого образа, оживляемая мощью Слова в соответствии с традициями еврейской каббалистики».
В магических текстах более позднего периода (начиная с 12 века, когда в Вормсе вышла книга комментариев к Книге Бытия на иврите) големами стали называть особую группу существ, которые способен сотворить – обычно силой черной магии – человек. Всего этих групп существ, способных служить человеку, 5 – оживленные мертвецы, «адские курицы» (создания из яиц), мандрагоры, гомункулы и големы, которые составляют «высший класс» подобных монстров. Големы могут быть созданы из любой нерастительной материи (глина, вода, кровь), для их создания необходимо следовать определенному магическому ритуалу, который доступно определить только ученому, морально чистому и незапятнанному человеку, т.е. раввину.
Создание пражского Голема приписывается верховному раввину Праги Лёву бен Бецалелю.
Это фигура историческая. Раввин Лёв родился в 1512 году в Познани. В Праге он появился в 1573 году и вскоре стал верховным раввином. Это было время расцвета еврейского гетто, совпавшее со временем царствования императора Рудольфа II, о котором впоследствии было сложено множество легенд и которое само стало важным концептом «пражского текста». Умер 22 августа 1609 года, эта дата известна достоверно.
То, что раввин был уважаемым и мудрым человеком, не подлежит сомнению. Однако примечательно то, что ни во время его служения, ни после его смерти никаких легенд о Големе, связанных с его именем, сложено не было. В 1709 году фигура раввина Лёва была мифологизирована его правнуком Нафтали Коэном, издавшим книгу о его чудесах. Однако в этой книге не было упоминания о Големе. В 1718 году вышла биография раввина Лёва, там тоже нет ничего о Големе.
На протяжении XVIII-го века легенда о пражском Големе, однако, все-таки попала в еврейский фольклор по всей Германии, и оттуда — в один из сборников сказок и сказаний братьев Гримм. Однако по-прежнему возникновение Голема в Праге никак не было связано с фигурой Лёва.
Первое упоминание о пражском Големе в связи с ним относится, как ни странно, только к 1841 г. И уже в сборнике «Пражские тайны» Сватека (1868 год) мы находим довольно подробный рассказ о пражском Големе, канонизированный окончательно в сознании чешского населения Праги с появлением в 1894 г. книги А.Ирасека «Старинные чешские сказания».
Существует несколько вариантов легенды о создании, служении и уничтожении пражского Голема, а также о бедах, которые он успел (или не успел) натворить. Наиболее подробно сама легенда рассказана в книге «Удивительные истории» («Meisse punem»), изданной во Львове в 1910-1911 годах.