Файл: Лекции по зарубежной литературе_Набоков В_2000 -512с.pdf

 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

со стариком Смоллоуидом. Хотя Талкингхорн купил у

них письма, после его смерти они норовят вымогать

деньги у сэра Лестера. Детектив Баккет, третий рассле-

дователь, опытный полицейский, хочет уладить дело в

пользу

 но при этом вынужден открыть сэру

Лестеру тайну его жены. Сэр Лестер любит жену и не

может не простить ее. Но леди Дедлок, которую Гаппи

предупредил о судьбе писем, видит в этом карающую

десницу Судьбы и навсегда покидает свой дом, не зная

о том, как муж отнесся к ее «тайне».

Сэр Лестер посылает Баккета по горячему следу.

Баккет берет с собой Эстер, он знает, что она дочь

миледи. В метель они прослеживают путь леди Дедлок

к домику кирпичника в Хертфордшире, неподалеку от

Холодного дома, куда леди Дедлок пришла увидеть

Эстер, не зная, что та все это время была в Лондоне.

Баккет выясняет, что незадолго до него из дома кирпич-

ника ушли две женщины, одна на север, а другая на юг,

в сторону Лондона. Баккет и Эстер пускаются в погоню

за той, что пошла на север, и долго в метель преследуют

ее, пока проницательный Баккет внезапно не решает

повернуть обратно и отыскать следы другой жещины.

Та, что ушла на север, была в платье леди Дедлок, но

Баккета осеняет, что женщины могли поменяться одеж-

дой. Он прав, но они с Эстер появляются слишком

поздно. Леди Дедлок в бедняцком платье добралась до

Лондона и пришла на могилу капитана Хоудона. Цеп-

ляясь за железные прутья решетки, она умирает, обес-

силенная и разоблаченная, пройдя без отдыха сотню

миль сквозь страшную метель.

Из этого простого пересказа явствует, что детектив-

ная фабула книги уступает ее поэзии.

Гюстав Флобер ярко выразил свой идеал писателя,

заметив, что, подобно Всевышнему, писатель в своей

книге должен быть нигде и повсюду, невидим и везде-

сущ. Существует несколько важнейших произведений

художественной литературы, в которых присутствие ав-

тора ненавязчиво в той мере, как этого хотелось Фло-

беру, хотя самому ему не удалось достичь своего идеала

ЧАРЛЗ ДИККЕНС 145

в «Госпоже Бовари». Но даже в произведениях, где автор

идеально ненавязчив, он тем не менее развеян по всей

книге и его отсутствие оборачивается неким лучезарным

присутствием. Как говорят французы,

 brille par son

absence» — «блистает своим отсутствием». В «Холодном

доме» мы имеем дело с одним из тех авторов, которые,

что называется, не верховные боги, разлитые в воздухе

и непроницаемые, а праздные, дружелюбные, испол-

ненные сочувствия полубоги, они наведываются в свои

книги под различными масками или посылают туда

множество посредников, представителей, приспешни-

ков, соглядатаев и подставных лиц.

Существует три типа таких представителей. Давайте

рассмотрим их.

Во-первых, сам рассказчик, если он ведет повество-

вание от первого лица, это

 опора и движи-

тель рассказа. Рассказчик может являться в разных

видах: это может быть сам автор или герой, от чьего

имени ведется рассказ; либо писатель выдумает автора,

которого цитирует, как Сервантес выдумал арабского

историка; либо третьестепенный персонаж на время

станет рассказчиком, после чего слово вновь берет пи-

сатель. Главное здесь в том, что существует некое «Я»,

от чьего имени ведется рассказ.

Во-вторых, некий представитель автора — я называю

его фильтрующим посредником. Такой фильтрующий

посредник может совпадать и не совпадать с рассказчи-

ком. Наиболее типичные фильтрующие посредники,

какие мне известны, это Фанни Прайс в «Мэнсфилд-

парке» и Эмма Бовари в сцене бала. Это не рассказчики

от первого лица, а герои, о которых говорится в третьем

лице. Они могут излагать или не излагать мысли автора,

но их отличительное свойство в том, что все происхо-

дящее в книге, любое событие, любой образ, любой

пейзаж и любой герой увидены и прочувствованы глав-

ным героем или героиней, посредником, который про-

цеживает повествование через собственные эмоции и

представления.

Третий тип — это так называемый «перри» — воз-

можно, от «перископа», игнорируя двойное

 а воз-

можно, от «парировать», «защищаться», как-то связанных

с фехтовальной рапирой. Но это не суть важно, посколь-

146 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

ку я сам изобрел этот термин много лет назад. Он

обозначает авторского приспешника низшего разряда —

героя или героев, которые на всем протяжении книги

или в каких-то ее частях находятся, что ли, при испол-

нении служебных обязанностей; чья единственная цель,

чей смысл существования в том, что они посещают

места, которые автор хочет показать читателю, и встре-

чаются с теми, с кем автор хочет познакомить читателя;

в таких главах перри вряд ли обладает собственной

личностью. У него нет воли, нет души, нет сердца —

ничего, он только странствующий перри, хотя, разуме-

ется, в другой части книги он может восстановить себя

как личность. Перри посещает какое-нибудь семейство

только потому, что автору нужно описать домочадцев.

Перри весьма полезен. Без перри иногда трудно направ-

лять и приводить в движение повествование, но лучше

сразу отложить перо, чем позволить перри тянуть нить

рассказа, как волочит за собой пыльную паутину охро-

мевшее насекомое.

В «Холодном доме» Эстер играет все три роли: она

частично является рассказчиком, как нянька подменяя

автора — об этом я еще скажу. Также она, во всяком

случае в некоторых главах, фильтрующий посредник,

который видит события на свой манер, хотя голос автора

часто подавляет ее, даже когда рассказ идет от первого

лица; и, в-третьих, автор использует ее, увы, в качестве

перри, перемещая с места на место, когда требуется

описать того или иного героя или событие.

В «Холодном доме» отмечаются восемь структурных

особенностей.

I. ПОВЕСТЬ ЭСТЕР

В третьей главе Эстер, которую воспитывает крестная

(сестра леди Дедлок), впервые предстает как рассказчик,

и здесь Диккенс совершает промах, за который ему

впоследствии придется расплачиваться. Он начинает

историю Эстер якобы детским языком («моя милая

куколка» — незамысловатый прием), но автор очень

скоро увидит, что это негодное средство для трудного

рассказа, и

 мы

 очень скоро увидим, как его собственный

мощный и красочный стиль пробивается сквозь псевдо-

ЧАРЛЗ ДИККЕНС 147

детскую речь, как здесь, например: «Милая старая кукла!

Я была очень застенчивой девочкой, — не часто реша-

лась открыть рот, чтобы вымолвить слово, а сердца

своего не открывала никому, кроме нее. Плакать хочет-

ся, когда вспомнишь, как радостно было, вернувшись

домой из школы, взбежать наверх, в свою комнату,

крикнуть: "Милая, верная куколка, я знала, ты ждешь

меня!", сесть на пол и, прислонившись к подлокотнику

огромного кресла, рассказывать ей обо всем, что я

видела с тех пор, как мы расстались. Я с детства была

довольно наблюдательная, — но не сразу все понимала,

нет! — просто я молча наблюдала за тем, что происхо-

дило вокруг, и мне хотелось понять это как можно

лучше. Я не могу соображать быстро. Но когда я очень

нежно люблю кого-нибудь, я как будто яснее вижу все.

Впрочем, возможно, что мне это только кажется потому,

что я тщеславна». Заметьте, на этих первых страницах

рассказа Эстер нет ни риторических фигур, ни живых

сравнений. Но детский язык начинает сдавать позиции,

и в сцене, где Эстер и крестная сидят у камина, диккен-

совские аллитерации

1

 вносят разнобой в школьничес-

кую манеру повествования Эстер.

Когда же ее крестная, мисс Барбери (на самом деле

ее тетка), умирает и юрист Кендж берется за дело, стиль

рассказа Эстер поглощается стилем Диккенса.

слыхала о тяжбе "Джарндисы против Джарндисов"? —

проговорил мистер Кендж, глядя на меня поверх очков

и осторожно поворачивая их футляр какими-то лас-

кающими движениями». Понятно, что происходит:

Диккенс принимается живописать восхитительного Кенд-

жа, вкрадчивого, энергичного Кенджа, Велеречивого

Кенджа (таково его прозвище) и совершенно забывает,

что все это якобы пишет наивная девочка. И уже на

ближайших страницах мы встречаем диккенсовские фи-

гуры речи, прокравшиеся в ее рассказ, обильные срав-

нения и тому подобное. «Она

 (миссис Рейчел. — В.Н.)

коснулась моего лба холодным прощальным поцелуем,

упавшим на меня словно капля талого снега с каменного

крыльца, — в тот день был сильный мороз, — а я

 В. Н. приводит пример: «the clock ticked, the fire clicked». В рус-

ском переводе («часы тикали, дрова потрескивали») аллитерация не

передана —

 Примеч. ред. рус. текста.

148 ВЛАДИМИР НАБОКОВ

почувствовала такую боль...» или «я... стала смотреть на

опушенные инеем деревья, напоминавшие мне краси-

вые кристаллы; на поля, совсем ровные и белые под

пеленой снега, который выпал накануне; на солнце,

такое красное, но излучавшее так мало тепла; на лед,

отливающий темным металлическим блеском там, где

конькобежцы и люди, скользившие по катку без конь-

ков, смели с него снег». Или описание Эстер неоп-

рятного одеяния миссис Джеллиби: «мы не могли не

заметить, что платье ее не застегнуто на спине и видна

корсетная шнуровка — ни дать ни взять решетчатая

стена садовой беседки». Тон и ирония в случае с головой

Пипа Джеллиби, застрявшей между прутьями, явно при-

надлежат Диккенсу: «Я... подошла к бедному маль-

чугану, который оказался одним из самых жалких

замарашек, каких я когда-либо видела; застряв между

двумя железными прутьями, он, весь красный, вопил не

своим голосом, испуганно и сердито, в то время как

продавец молока и приходский надзиратель, движимые

самыми лучшими побуждениями, старались вытащить

его наверх за ноги, очевидно полагая, что это поможет

его черепу сжаться. Присмотревшись к мальчику (но

сначала успокоив его), я заметила, что голова у него, как

у всех малышей, большая, а значит туловище, вероятно,

пролезет там, где пролезла она, и сказала, что лучший

способ вызволить ребенка — это пропихнуть его голо-

вой вперед. Продавец молока и приходский надзиратель

принялись выполнять мое предложение с таким усерди-

ем, что бедняжка немедленно грохнулся бы вниз, если

бы я не удержала его за передник, а Ричард и мистер

Гаппи не прибежали на дворик через кухню, чтобы

подхватить мальчугана, когда его протолкнут».

Завораживающее красноречие Диккенса особенно

дает себя почувствовать в таких пассажах, как рассказ

Эстер о встрече с леди Дедлок, ее матерью: «Я объяснила

ей, насколько сумела тогда и насколько могу припо-

мнить теперь, ибо волнение мое и отчаяние были так

велики, что я сама едва понимала свои слова, хотя в

моей памяти неизгладимо запечатлелось каждое слово,

произнесенное моей матерью, чей голос звучал для меня

так незнакомо и грустно, — ведь в детстве я не училась

любить и узнавать этот голос, а он никогда меня не