Файл: Пронина.doc

²² См.: Бор Н. Квантовая физика и философия // Успехи физических наук. 1959. Т. 67. Вып. 1.

21

аудиторию и находит завершение в коллективном «АГА-пережи-вании», когда в момент со-творчества вероятностный вывод непроизвольно трансформируется в практическую оценку смысла и исхода антиномии и превращается в установку общественного мнения.

Как видно, творчество-в-процессе-коммуницирования мето­дологически корректно и поэтому может быть надежным средст­вом психокоррекции антиномических состояний сознания в ис­торическом процессе развития общества. Правда, оно гиперчувст-вительно к помехам, как социальным, типа цензуры, так и лич­ностным, типа «непреодолимого магнетизма свободы слова*. Лю­бая односторонность, какова бы ни была ее причина, ведет к психическим отклонениям, которые рано или поздно потребуют мучительной самокоррекции. Но при всем том тяга к действи­тельной независимости мышления в человеке неискоренима. Это изначальная потребность души, и, как пел Владимир Высоцкий, «сапогами не вытоптать душу». Любая пропаганда ущербна. Для классного журналиста-профессионала ясно: «чтобы новость стала прибыльной, она должна быть достоверной»²³, а «комментарий действительно имеет ценность, только когда неподкупно оцени­вает то, что есть на самом деле»²⁴. Парадоксально, но самым стойким фактором массовой коммуникации оказываются высшие психические функции человека. Как будто вечно актуальным остается знаменитый тезис Протагора (ок. 480—410 до н.э.): «Че­ловек есть мера всех вещей: существующих, что они существуют, несуществующих, что они не существуют»²⁵.

В психологии журналистского творчества берет начало и на­ходит свое завершение первое, самое общее, исходно-фундамен­тальное правило техники информационной безопасности социу­ма: личность профессионального журналиста — мера адекватно­сти массовой коммуникации, первый фильтр социальной ответст­венности и последний гарант свободы слова.

²³ Надеин В. Беседа с вице-президентом компании CNN Биллом Хэдлайном// Известия. 1991. 5 февр.

²⁴ Леонтьев М. На самом деле. ТВЦ. 1998. 4 апр.

²⁵ Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1986. С. 348.

22

Тл&б-л б-Шо-^ля

ФЕНОМЕН ЧЕЛОВЕКА:

ПАРАДИГМЫ

МЫШЛЕНИЯ

И СТИЛИ

ТВОРЧЕСТВА

«Человек создает культуру, изменяя естественные условия с целью поддержания своего духовного Я». Это высказывание авст­рийского психотерапевта Отто Ранка (1880—1939) на фоне гос­подствовавших тогда позитивистских, марксистских, прагматист-ских взглядов, подчеркивавших «примат материи», выглядело смешным проявлением «психологического идеализма». Но при­шло время, и «субъективистские» категории словно бы материа­лизовались в грубо-реальные феномены общественной жизни и практические проблемы обыкновенных людей. Так, во второй половине XX в. науке пришлось разрабатывать социотерапевтиче-ские методики и технологии, чтобы помочь обществу преодоле­вать негативное влияние того, что в абстракции обозначалось как «психоисторическое состояние» и что теперь выразилось в массо­вых депрессиях, асоциальных движениях, самых неожиданных формах отклоняющегося поведения, резком росте суицида и т.п.

Американские психологи-социотерапевты Р. Лифтон и Э. Оль-сон вели реабилитацию ветеранов вьетнамской войны. Работали они и с жертвами «массового употребления наркотиков», и с адептами экзотических сект, и с активистами «бунтующей моло­дежи». На основании обширного клинического материала они пришли к выводу, что так называемый «вьетнамский синдром» в истоке имеет массовидное ощущение: «с одной стороны, почти все дозволено, а с другой — почти ничего невозможно достичь», которое охватывает человека, когда традиционные установления

23

общества — закон, религия, семья, образование — теряют надеж­ность, не гарантируют жизненного успеха, девальвируются чуть ли не до утраты смысла. Аморальная война в джунглях стала, с их точки зрения, последней каплей технизированного абсурда, когда мощная американская машина тотального уничтожения дискре­дитировала даже понятие героизма, ибо чем храбрее были солда­ты, тем больше отдалялось окончание бойни, в которой невоз­можно было одержать победу. В личном плане одним из послед­ствий этого становилось «психическое онемение», в сущности, блокирование чувств, эмоций и самих восприятий, в предельной форме превращавшее людей в «ходячие трупы». Р. Лифтон и Е. Ольсон предложили для этого состояния термин «мортифика-ция» (от лат. morte — смерть), но подчеркивали, что это — за­щитный механизм, предохраняющий психику в условиях крайне­го стресса, оставляющий возможность возрождения личности за гранью отчаяния¹.

Впрочем, по мнению психологов-социотерапевтов, само по себе бедствие не ведет к возрождению. Выживший может быть внутренне настолько затронут распадом, что не находит в себе силы для нового творчества. Опору индивид обретает в тех, с кем имеет духовный контакт, поскольку полноценный опыт достига­ется только в межличностном поле, но не в одиночестве. Однако мортификация проявляется и на социальном уровне, что выража­ется в создании «негативной символической системы», возводя­щей травматический опыт индивида до уровня глобальньбс кате­горий, из-за чего кажется бессмысленным любой жизненный Проект.

Следует сосредоточить внимание на социотерапевтическом термине «негативная символическая система». По теории Лифто-на—Ольсона, жизнедеятельность сознания состоит в непрерыв­ном создании и пересоздании системы образов, способных при­дать миру осмысленность, открыть достойную жизненную перс­пективу. Однако скорость исторических сдвигов в обществе на­столько возросла, что сама способность человека к символиче­скому осмыслению собственного опыта не успевает за калейдо­скопическим мельканием, так сказать, судьбоносных событий. Вот почему, к примеру, вьетнамский синдром может охватить це­лое поколение и даже общество в целом. В 70-х годах XX столе­тия для США это действительно стало национальной проблемой.

«Человек никогда не был способен преодолеть разрушитель­ное действие разрыва символотворчества в одиночестве», — кон-

1 Здесь и далее данные и обобщения Р. Лифтона и Э. Ольсона приводятся по: Lifton A., Olson E. Living and dying. N.Y. 1974; Lifton R. Home from the war. Vietnam veterans — neither victims nor executioners. N.Y., 1973.

24

статируют Р. Лифтон и Э. Ольсон и подчеркивают, что весь во­прос выхода из «психического онемения» состоит в соединении индивидуального жизненного проекта с коллективным историче­ским проектом. Цель «коллективного проекта» — формирование такой системы позитивных ценностей, которая могла бы быть принята как общая сетка координат для осмысления собственной жизненной перспективы любым членом общества, стать основой стщиального оптимизма. Отсюда очевидно, насколько существен-нЭгв такого рода коллективных процессах роль массовых средств символического осмысления действительности.

Р. Лифтон и Э. Ольсон рассматривали пять направлений пре­одоления массовидной мортификации, составлявшей суть вьет­намского синдрома: [.Ценностное переосмысление семейных привязанностей и обязанностей, переходящих в идею общины и нации.

2. Ценностное переосмысление непреходящего значения труда и творчества.

3. Ценностное переосмысление религиозных отношений чело­века и общины.

4. Ценностное переосмысление экологических задач, стоящих перед современным человеком.

5. Поиск новых форм стимулирования индивидуального твор­чества и социального энтузиазма.

И в каждом из предлагаемых подходов социотерапевты не только, выявляли возможности обновления ценностных устано­вок," но и подчеркивали опасности возникновения на новом ^уровне негативной символики, грозящей углублением мортифи­кации, что усугубляет противоречивость процесса смены психо­исторических состояний.

Вьетнамский синдром в Америке был благополучно преодо­лен. А один из отказников вьетнамской войны стал 42-м прези­дентом Соединенных Штатов. Нет нужды преувеличивать значе­ние в разрешении национальной проблемы огромной страны двух психологов, обобщивших опыт социотерапии государствен­ного масштаба. Важнее осознать, что реальное психоисториче-схое состояние нужно в каждой стране рассматривать как проб­лему практическую.

Повсеместно традиционные оценки основных жизненных ка­тегорий (власть, благо, духовность, семья, любовь, героизм, про­гресс научный или технологический и т.д.) так быстро меняются, что целые поколения не могут с определенностью положиться на ту или иную систему ценностей в попытке сделать свое сущест­вование успешным и осмысленным. И тот факт, что сама способ­ность человека к ценностному осмыслению жизненного опыта

25

уже не выдерживает гонки со ^скоростью исторических измене­ний получил неожиданно яркое подтверждение в политической практике России. Здесь куда более быстрая, чем в США, смена вяаетны* программ: коммунистическая доктрина — перестрой­ка — путч ГКЧП — развал СССР — гайдаровские реформы — мятеж Руцкого—Хасбулатова — новая Конституция — война в Чечне — кризис президентской власти... — не получила не только народного осмысления, но и вразумительного идеологического истолкования. Чтобы выстоять в условиях тех перепадов, которые переживала страна, обществу как никогда нужны были актив­ность, инициатива и предприимчивость каждого человека. Между тем, как показали социально-психологические замеры в центра­льной России, 96,7% населения пребывали в состоянии социаль­ной депрессии². Растерянность, неверие властям, страх перед зав­трашним днем парализовали духовную энергию людей, ставя под угрозутте только успех реформ, проводимых в стране, но и жизнь Каждой семьи. Чем же в это время были озабочены «массовые средства"-е«*гв©лического осмысления действительности», жиз­ненно важную роль которых постоянно подчеркивают психоло-ги^соцйотерапевты?

Нельзя сказать, что психоисторическое состояние никем в России не осознавалось. «Группа научных сотрудников НИИ психиатрии предупреждала о возможных катастрофических по­следствиях безысходно пессимистического или злорадного тона подачи информации, преобладающего в большинстве СМИ, в первую очередь на ТВ, — писал известный психиатр В. Ханы-ков. — Впечатление такое, что средствами массовой информа­ции движет патологический страх показаться лояльными любой власти... Всенародное ковыряние в ошибках отнюдь не исправит положения. Зато в обществе, находящемся в состоянии депрес­сии, не только политической, экономической, но и психической, это вызовет последствия отнюдь не "непредсказуемые"... Одна часть людей впадет в ступор, махнет на все рукой и будет в ни­щете и бездействии ожидать конца. Другая часть дойдет до де­прессивного раптуса (депрессивного возбуждения) с преоблада­нием отчаяния и нецеленаправленной агрессивной активности по отношению к себе или окружающим... А между тем грамотная, просчитанная психологически и социологически работа журнали­стов способна наполовину предопределить успех трудного про­цесса "новостройки"»³.

² Фетискин Н.И. Механизмы социальной монотонии. Кострома, 1995.

³ Ханыков В. Кому будет польза, если народ впадет в депрессивный раптус? // Комсомольская правда. 1992. 1 февр.

26

Однако призыв специалистов-психиатров остался втуне. Мо­жет быть, потому, что данное психоисторическое состояние по­спешили использовать в других целях. «Ведется работа по форми­рованию "нового человека" с менталитетом, коренным образом отличающимся от существующего (в терминах средств массовой информации — "совкового"), для того чтобы стало принципиаль­но возможным вхождение России в культурно-историческое поле западной цивилизации, устранив перед этим мешающие этому различия в мировоззрении», — пришел к выводу на основе кон­тент-анализа российской прессы независимый социолог Г. Вино­куров⁴. Это, очевидно, совсем другая установка. Словно в пику американским социотерапевтам, ориентировавшим своих пациен­тов на осмысление «семейных привязанностей и обязанностей, перерастающих в идею общины и нации», постсоветская пресса стала тиражировать «чернуху-порнуху», как называли в обществе приоритетную проблематику журналистики тех лет. И первые ре­зультаты были зафиксированы очень скоро. «Небезызвестный Артем Троицкий (редактор издания журнала "Плейбой" на рус­ском языке) рапортовал на Российском радио, что специальным социологическим опросом репрезентативно установлено: "По не­которым видам нетрадиционного секса Россия уже обогнала Францию". И назвал то, что от петровских времен и до пере­стройки именовалось "французской любовью". Пикантная эта подробность характеризует проникающую силу этого типа пропа­ганды и раскрывает ее стиль... Публицист готов пуститься во все тяжкие, лишь бы вызвать шок, такую оторопелость в обществе, чтобы безотчетное желание отмыться, как-то оправдаться почув­ствовали бы даже те, кто ни сном ни духом...»⁵ В психологиче­ском плане это как раз то, от чего предостерегали Лифтон и Оль-сон: массовая трансляция негативной символической системы, возводящей травматический внешний опыт индивида до уровня глобальных категорий, из-за чего может показаться бессмыслен­ным любой жизненный проект. Было бы непрофессионально считать, что это по вине журналистики огромное число людей словно в состоянии «психического онемения» безропотно претер­певали обвалы финансовых пирамид и военно-политические бессмысленности чеченской кампании, то месяцами работали, не получая зарплаты, то в порыве депрессивного раптуса бросались с чадами и домочадцами перекрывать Транссибирскую магист­раль.

⁴ Винокуров Г. Российская журналистика и чеченский конфликт // Законода­тельство и практика средств массовой информации. Вып. 3 (7). 1995.