Файл: Пронина.doc

^|4Социальная практика и журналистский текст. М., 1990. С. 54. ^|5Российские вести. 1997. 30 июня.

16

зяева или лично Мовлади Удугов, служивший тогда министром информации у Джохара Дудаева».

На этом примере следует задержать внимание. Здесь вяжется главный узел психологических проблем журналистики. «Без неко­торых форм цензуры пропаганда в строгом смысле невозможна», — подчеркивал знаменитейший американский обозреватель Уолтер Липпманн¹⁶. Так оно и есть. И это самая коварная ловушка на творческом пути журналиста.

С принудительной цензурой — государственной, партийной, владельческой, «заказной», корпоративной — все ясно. Ее глубо­кая аморальность давно изобличена блистательными памфлети­стами. Ее зловещая социальная роль полностью раскрыта акаде­мическими учеными. Свобода печати юридически защищена пар­ламентскими биллями, конституционными поправками и свода­ми законов. Но цензура, увы, понятие не чисто юридическое. Она никогда не бывает только внешним принуждением, а всегда сопровождается искренним увлечением.

Профессионал массовой коммуникации видит, что может по­мочь тому или иному лицу, поддержать то или иное мнение, по­содействовать тому или иному делу. Сплошное искушение. Осо­бенно для натуры благородной. Но как только журналист впадает в соблазн пропаганды, его мысль становится односторонней, творчество — ущербным, личность — податливой цензурному принуждению.

Увлеченный высокой идеей журналист желает быть «полити­ческим бойцом», но логика пропаганды делает его «подручным партии», подвластным внушению авторитета. Характерно, что президент НТВ И. Малашенко на пресс-конференции по поводу выкупа заложников-журналистов из чеченского плена не без го­речи сказал, что Мовлади Удугов — «современный доктор Геб­бельс», словно признавая задним числом его направляющую роль.

Владение техникой пропаганды вызывает ощущение личной влиятельности, информационного и даже социального могущест­ва. Под обаянием этой иллюзии журналист оказывается во власти «непреодолимого магнетизма свободы слова», как назвал такую форму утраты самоконтроля американский социолог Том Купер. Социальная ориентация теряет адекватность. Появляется почти идиотическая эйфория. «Хозяева телеканалов и правительство, — куражится один из телеведущих, — могут завтра помириться, но у Меня есть личное отношение к тем, о ком я говорю с экрана. И я лично надеру им задницы»¹⁷.

ⁱ⁶Lippmann W. Pablic Opinion. N.Y, 1961. P.43.

¹¹'Доренко С. В нашем деле много сопляков //Аргументы и факты. 1997. N° 46.

17

«Непреодолимый магнетизм свободы слова» ставит творче­скую мысль журналиста под импульсивную цензуру личных ам­биций и корпоративных установок. Он готов почтить за истину все что в каждый данный момент приходит ему в голову: от ост­роумных догадок до завиральных химер. Но в любом случае он впадает в односторонность и оказывается в обойме тех, кому вы­годно выдавать за общественное мнение бесконтрольную скачку идей зачастую малокомпетентных и, в сущности, безответствен­ных лиц.

В социальном плане весьма существенно, что при любых формах цензуры состояния принужденности и увлеченности мо­гут переплетаться сколь угодно причудливым образом. В плане же личном это требует сознательного выбора линии поведения, ибо от него зависят психическое самочувствие и творческая судь­ба журналиста. К сожалению, слишком часто журналисты склон­ны уклоняться от трудных решений, уповая на то, что массовая коммуникация и так сама несет всех, подобно реке. Однако сти­хийная игра информационных потоков, отшлифовывая творче­ские индивидуальности, как гальку, сносит их в особый социаль­ный тип ландскнехтов пропаганды. Не так уж странно, что лите­раторы самых разных стран и культур свои повести и романы о журналистах называют «Враги общества», «Храм сатаны», «Вторая древнейшая профессия», если журналисты и сами нередко обна­руживают в себе помимо обычных человеческих достоинств и не­достатков гремучую смесь продажности и самовосхищения.

«...Хотя независимости нет, и не надо врать о необходимости ее добиваться, не может быть прямой зависимости четвертой вла­сти от первой, — размышляет корреспондент солидного журнала Лев М. — И я как журналист буду писать строго так, как писал я школьные сочинения в пионерском детстве — твердо зная, что и как надо изобразить словом, чтобы интеллигентная учительница, сама в эту ахинею не верящая, смогла бы с чистой совестью по­ставить пятерку и не тянуть дежурные слова: "Подумай еще... Ду­май самостоятельно..." Как журналист я не буду рубить сук, на котором уселся... Власть над микрофоном или печатной страни­цей предоставляет удовольствие, близкое к половому... И хотя среди пишущих есть люди, которым удается писать так, что их тексты имеют инвариантную относительно времени значимость, все же основная задача журналиста — нащупать, пусть остро вре­менные, эрогенные точки на теле народа... Что касается совре­менной российской прессы, то идет борьба не за независимость, но исключительно за право продаваться подороже — не только за живые деньги, журналисты народ всеядный и безыскусный, до­вольствующийся шампанским на фуршетах хоть без закуски под

18

головную боль или даже за возможность попасть в один кадр НТВ с Гайдаром...»¹⁸

Столь нелицеприятный самодиагноз не является чем-то иск­лючительным в журналистской среде. К примеру, контент-анализ юбилейного номера газеты «Московский комсомолец» обнаружи­вает след точно тех же профессиональных установок практически во всех саморекламных публикациях. И это вовсе не постсовет­ская проблема. Во все времена и во всех странах считалось, что пьянство, цинизм, самохвальство, перемежающееся депрес­сиями, — профессиональные заболевания журналистов. По ста­тистике ЮНЕСКО, журналистика давно уже отнесена к числу профессий с самой короткой продолжительностью жизни. Это действительно одно из самых опасных занятий прежде всего в психологическом плане, потому что массовая коммуникация была, есть и будет одной из самых стрессогенных сфер человече­ской жизнедеятельности.

Так не лучше ли, предохраняясь от стрессов, просто уйти из журналистики? Только и в этом случае из массовой коммуника­ции не выскользнешь.

Советские исследователи «уподобляли средства массовой ин­формации нервной системе целостного общественного организ­ма»¹⁹. Философ-авангардист М. Мак-Люэн (1911—1980) вообще рассматривал электронные каналы связи как расширение нервной системы человека²⁰. Когда-то и то и другое воспринималось как чересчур смелые метафоры. Теперь очевидно: такова психическая реальность в информационном пространстве социума. Просто выйти из массовой коммуникации невозможно. Полностью от­ключаться от нее нельзя. Это вызывает либо регресс личности (в случае индивидуальном), либо распад общества (при массовых вариантах). Но то-то и придает занятию журналистикой высокий смысл и острый интерес, так что любая другая работа потом ка­жется пресной.

Массовая коммуникация расставляет бесчисленные ловушки. Но массовая коммуникация несет в себе и защиту от любого капкана. Это вопрос техники психологической безопасности в массовой коммуникации. «Самый хитроумный манипулятивный прием перестает действовать, как только публично раскрыт его секрет», — писал в годы психологической войны Жак Эллюль²¹. Но оказалось, что контрпропаганда тоже не более чем хитроум-

¹⁸ Пронина Е. «Плюйбой» или коллективный Мальчик-без-штанов // Россий­ские вести. 1996. 13 марта.

¹⁹ Никитинский Л. О «четвертой власти» //Комсомольская правда. 1991. 21 дек.

²⁰ См.: McLuhan M. Understanding media: The Extension of Man. N.Y., 1965.

21 EllulJ. Propagandes. P., 1962. P. 119.

19

ный прием, и, раскрыв, в свою очередь, ее секрет, можно вызвать эффект полной неопределенности, когда человек одновременно и верит и не верит чему бы то ни было, но, в сущности, беззащи- » тен перед незнакомым хитроумным приемом. Нужен подход це­лостный, соотносящий в психологии журналистского творчества технологию успешного массового воздействия и технику инфор­мационной безопасности. Предметом научного рассмотрения в таком случае должны стать психологические закономерности, ле­жащие в основе феноменов индивидуального творчества и массо­вого воздействия. И для этого нужна особая кетодищ^параллель-ного рассмотрения высших психических функций человека и психологических процессов массовой коммуникации, находящих выражение в типологических особенностях журналистских текстов.

Общий замысел предусматривает такой аспект адаптации теоретического и эмпирического материала, при котором данный ;подход мог бы подготовить будущего специалиста к работе в стрессогенных условиях современной массовой коммуникации, помочь ему в преодолении конкретных затруднений, возникаю­щих в ходе текущей практики^познакомить с психологическими приемами решения типичных коммуникативных проблем. Поэто­му в первой главе книги внимание сосредоточено на характерных психосоциальных эффектах массовой коммуникации, которые инициируются индивидом, но возникают (или не возникают) как результат взаимодействия глубинных психологических факторов социума. Реальные прецеденты и тексты представлены в психоло­гическом аспекте, как типологические модели глубинных законо­мерностей творчества-в-процессе-коммуницирования. Понятия и категории психологии включены в научный аппарат прикладных исследований и интерпретацию общих результатов. А в качестве целевой установки выдвинута разработка четких правил техники психологической безопасности в массовой коммуникации.

Предварительная проработка проблемы использована для того, чтобы вчерне определить параметры предмета изучения и сформулировать исходные принципы освоения материала. Как центральное обобщение и одновременно точка приложения даль­нейшего анализа предложен самодостаточный вывод: Социаль­но-политическая антиномия, которая рассматривалась выше как психологический итог XX в., в том или ином ее житейском про­явлении ощущается всеми как безотлагательная потребность, что называется «злоба дня», и становится поэтому психологическим импульсом журналистского творчества.

Отсюда следует, что первое условие психологической безо­пасности в массовой коммуникации — независимость мышления. Антиномия — это сшибка взаимоисключающих, но равно обо-20

снованных мнений, и главное — не подпадать под обаяние одной из сторон.

Нужно, во-первых, относиться со здоровой недоверчивостью к любой пропаганде. Особенно к своей собственной. Потому что это, как выразился Карл Маркс, «единственный товар, который обманывает не только покупателя, но и продавца*. Потому что даже в просвещенном XX столетии любое «единственно верное учение» всегда и всюду с неизбежностью приводило к тому, что место науки занимала идеология, место хозяйствования — док­тринерство, а место творчества — фанатизм.

Во-вторых, нельзя пренебрегать ни одной из точек зрения, сколь пропагандистскими ни казались бы ее аргументы. К анти­номии нет ни «единственно верных» подходов, ни «абсолютно неправильных». Любая точка зрения объективно фиксирует реальные феномены, которые с другой позиции просто неразли­чимы. И в любой позиции объективно утрачивается возможность фиксировать реальные феномены, вполне различимые с другой точки зрения

В профессиональной журналистской работе по-своему пре­ломляется общеметодологический «принцип дополнительности» Нильса Бора (1885—1962), предусматривающий анализ и описа­ние внутренне противоречивого явления в двух эквивалентных аспектах с последующим внешним соположением обоих взаимо-дополнительньгх аспектов²². Все, что есть в массовой коммуника­ции, — амбивалентно. А потому все, что есть в массовой комму­никации, может и воссиять, будто светоч премудрости, а может и зачадить, как жупел пропаганды. Но для журналиста и то и дру­гое — соблазн. Журналист честен лишь до той черты, до которой сохраняет живое ощущение амбивалентности происходящего. Красочные детали реальности от этого не тускнеют, и суждения не утрачивают резкости. Но цена им устанавливается подлинная: не выше и не ниже той, во что они действительно обходятся лю­дям. Независимое мышление, как бестеневая хирургическая лам­па, бестрепетно высвечивает аспекты антиномии, а соположение их в перспективе раскрывает, какова вероятность разрешить ан­тиномию или хотя бы оставить ее в стороне.

Вероятностный вывод — это особый тип суждения. Он может быть сформулирован и четко, и жестко. Но все-таки будет в нем неустранимая амбивалентность, которая затрудняет гладкость бездумного принятия информации и стимулирует со-творчество при восприятии сообщения. Для массовой коммуникации это то, что нужно. Творческий процесс как бы продлевается в широкую