ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 11.11.2025
Просмотров: 3403
Скачиваний: 2
Поэтому мы теперь только называем тот или иной предмет, остальное — дело воображения.
Постепенно действия с неожиданно предлагаемыми воображаемыми предметами становятся все изобретательнее и изящнее.
«Лорнет» — и Феликс С. берет в руки некую изящную, дорогую вещь. Сначала он открывает лорнет, смотрит через него куда-то вдаль. Потом встает, становится в центр комнаты и не спеша «лорнирует» нас всех. Откуда в этом скромном, застенчивом юноше столько величественного покоя, легкого пренебрежения к окружающим, откуда явилась эта любезная высокомерная полуулыбка?
В человеке изменилось все — спина выгнулась, кисти рук свободные, кажется, что на пальцах сверкают драгоценные кольца, голова еле-еле кивает, когда глаза встречаются с вашими. Кажется, что на голове у него пудреный парик.
Когда у вас родилась мысль сыграть вельможу? В тот момент, когда было сказано слово «лорнет»?
Нет,— отвечает Феликс,— тогда еще ничего не приходило в голову. Я подумал — какой лорнет? Черепаховый? Из слоновой кости? Или золотой? Но, как только я взял его в руки и посмотрел вдаль, я уже был уверен, что он золотой. Мне показалось, что он осыпан маленькими бриллиантиками, я видел такие
159
в Эрмитаже, а потом мне захотелось встать и осмотреть всех. Все вы как-то отодвинулись от меня, стали маленькими...
Студентке из Кореи передают «воздушный шар». Она мгновенно берет его в руки, осторожно похлопывает его своими изящными пальцами, потом привязывает к нему нитку, пробует крепко ли привязан шар, откусывает нитку и начинается танец с воздушным шаром. Я жестом прошу одного из студентов, прекрасно импровизирующего, сесть за рояль, и мы все с восторгом наблюдаем шаловливый, изящный танец. Девушка то подбрасывает шар высоко над собой, то, держась за нитку зубами, убегает за летящим шаром, то шар ведет ее за собой, и его полет быстрее ее маленьких шагов, хотя она бежит изо всех сил. Изящная миниатюра возникла как будто бы из ничего,, от одного слова, но воображение подсказало какие-то знакомые — может быть, национальные, народные — мотивы, а музыка помогла все завершить...
Невольно в памяти всплывают строки Бодлера:
Блажен мечтающий: как жаворонков стая, Вспорхнув, его мечты взлетают к небу вмиг; Весь мир ему открыт, и внятен тот язык, Которым говорят цветок и вещь немая '.
Коле К- передали «картошку». Он сразу же принялся мастерить костер.
Холодно. Он, по-видимому, отстал от компании. Изредка, отвлекаясь от костра, он кричит в даль: Ay! Ay! Никто не отзывается. Сначала ему становится обидно, потом страшно и вдруг он на наших глазах из взрослого студента превращается в маленького мальчика, испуганного одиночеством. Потом, очевидно, прошло время. Костер уже догорает, в золе печется картошка — горячая. Коля дует на нее, перекладывая быстро из одной руки в другую, потом осторожно откусывает, жует. По мере того, как горячая вкусная картошка завладевает его вниманием, страх постепенно исчезает, и он уж весело и озорно изредка покрикивает: Ау-у-у-у! Ау-у-у-у!
Вы сразу решили, что будете играть мальчика?
Нет,— отвечает он, смеясь.— Я понял, что я ребенок, когда на мои крики никто не ответил. Мне стало страшно, я почувствовал, что сейчас заплачу, и вдруг мелькнула мысль: я — ребенок!.. На секунду решил — стану опять взрослым, а потом стало так жаль расставаться с этим детским страхом, что я не
Ш. Бодлер. Воспарение. Цветы зла. М., «Наука», 1970, стр. 19.
160
стал взрослеть. Все это происходило в какие-то доли секунды и не мешало делать этюд.
А что произошло с костром, как появился в сюжете костер?
Когда я услышал «картошка», я решил есть картошку, испеченную на костре, но, начав делать этюд, я сообразил, что картошку пекут в золе на неостывших углях, так что должно пройти какое-то время, а потом это время заполнилось и чувством страха и мыслями о том, как я доберусь до дома...
Мы разбираемся, в чем и как менялись предлагаемые обстоятельства этюда, какими путями шло воображение, куда оно толкало действие.
Костер Коля ввел сознательно, возраст изменил подсознательно. Но ведь изменив подсознательно возраст, он тут же отметил это в сознании!
Да, так оно почти всегда и бывает. Подсознание фиксируется сознанием, а сознание питается подсознанием.
К. С. Станиславский говорил, что мы в большой дружбе с подсознанием. Каждое возникающее в нас представление, каждое физическое выражение внутренней жизни таит в себе невидимый подсказ подсознания.
«Как же сознательно подойти к тому, что, казалось бы, по своей природе не поддается сознанию, что «подсознательно»? — спрашивает Станиславский.— К счастью для нас, нет резких границ между сознательным и подсознательным переживанием.
Мало того, сознание часто дает направление, в котором подсознательная деятельность продолжает работать. Этим свойством природы мы широко пользуемся в нашей психотехнике. Оно дает возможность выполнять одну из главных основ нашего направления искусства: через сознательную психотехнику создавать подсознательное творчество артиста»1.
Был у меня студент, который великолепно сочинял рассказы, и в стихах, и в прозе. Слово, глагол, аккорд, взятый на рояле, были достаточным толчком для его воображения. Но в упражнениях, подобных тем, которые я сейчас описала, он оказывался одним из самых слабых. Почему? Нет воображения? Нет, оно даже ярче чем у многих его сокурсников. Не может преодолеть в себе зажатости, труден переход к движению, к действию? Тоже нет. На уроках по движению он был первым, катался на
'К. С. Станиславский. Собр. соч., т. 2. М., «Искусство», 1954, стр. 355.
161
коньках, даже танцевал на льду. В чем же дело? Однажды я слегка изменила условия задания.
— Попробуйте сделать упражнение сидя, не вставая со стула,— сказала я, услышав, что в качестве «предмета» была названа «к о ш к а».
Лева сидел неподвижно.
Погладь ее,— шепнул кто-то, силясь помочь ему. Но Лева не двигался.
Не могу,— сказал он, наконец.— Не вижу кошки, не верю, что она у меня на коленях, ничего у меня на коленях нет, ничего я не чувствую...
Тогда расскажите о кошке.
Лева оживился и легко и свободно стал рассказывать о кошке, у которой утопили котят, и вот она в бесконечной муке зовет их, мяукает и трется о его, левину штанину...
Погладьте ее,— прошу я. У Левы сразу меняется выражение лица.
Не могу. Она ушла.
Лева, разберемся в чем дело. Ведь вы же ее видите, эту проклятую кошку!
Вижу. Да, вижу. Но дотронуться не могу. Я не могу физически касаться того, что я только представляю себе.
Дайте ему еще какой-нибудь предмет,—я чувствую, что теряю терпение.
— Час ы,— говорит кто-то.
«Прекрасно,— думаю я,— убежать от него они не смогут.
Разве что он свалит все на убегающие минуты, часы, секунды?»
Лева сидит неподвижно. «Почини их», «разбери», «приложи
к уху», шепчут ему со всех сторон. Но он сидит неподвижно
и только растерянно улыбается.
Ну как, Лева? — спрашиваю я.
Не могу, я боюсь соврать.
А вы не бойтесь, попробуйте, ведь вы же выполняете другие упражнения, во время которых двигаетесь. Вспомните, как хорошо вы показывали недавно колку дров,— говорю я, пытаясь его подбодрить.
Нет, это было совсем другое.
Что же было другим?
Я тогда знал, что я должен делать. А здесь я представляю себе предмет, начинаю думать о нем, и он не соединяется со мной, с моими действиями. Я вижу его далеко от себя, я не могу до него дотянуться,— пытается он объяснить то, что чувствует.
162
Я перепробовала с ним множество упражнений,— ничего не получалось. Наконец, с болью в душе, отчислила. С болью, потому что не было во мне уверенности, что он лишен способностей. И очень это был хороший, умный, добрый парень. Но он задерживал весь курс. Хоть не вызывай его для упражнений. Когда начались массовые этюды, так и пришлось делать — не вызывать. И он сидел грустный в уголке.
Через несколько лет я встретила его на улице. В элегантном, красивом мужчине я еле узнала тоненького, застенчивого Леву.
Как вы живете, Лева? .
Хорошо,— ответил он с маленькой заминкой и, так же как тот Лева, смущенно улыбнулся.— Защитил диссертацию. Пишу докторскую. Женат, двое детей...
■— В какой области работаете?
■— В области дефектологии. Я— логопед. Работой я доволен— это очень интересное дело. Дефектологией увлекся из-за своих неудачных этюдов. Помните?
— Конечно, помню.
По-моему, нам обоим стало грустно. Мне — оттого, что я поняла, какую травму он когда-то перенес, а ему, наверное, оттого, что память о театре была ещежива...
Я описала упражнение, при котором мы не лимитируем время. Получил «сковородку», и сколько угодно жарь на ней яичницу или картошку.
Но это же упражнение мы делаем с условием мгновенной реакции.
Один другому, как мяч, студенты бросают «предметы». Человек должен успеть увидеть предмет и тут же передать или пододвинуть кому-то свой предмет.
Это самое начальное упражнение на «видение». После того как предметы прошли по кругу, я спрашиваю:—А какого цвета была полученная вами роза? А самовар был горячий? А нож острый? Что это была за книга? Какой был браслет? и т. д.
Часто видение, возникающее при получении предмета, менее ярко, чем то, которое сопровождает предмет, отдаваемый соседу. Почему? Видимо то, что отдаешь, заготавливаешь заранее, следовательно, внутреннее зрение дольше сосредоточено на этом предмете. Мое видение, мой предмет, я его отдаю, я сам выбираю, кому отдам стакан молока, гвоздику или швабру. Полученное— еще чужое. Нужно время, чтобы приспособиться, увидеть, задуматься над тем, что с этим предметом делать.
6*
163
Мне говорят: «в а з а». Что с ней делать? Поставить цветы. Когда же я сам назвал: «в а з а»,— в моем воображении после первого легкого контура предмета возникает его окраска, материал, вес.
Опыт, проверенный множество раз, наталкивает меня на мысль, которая становится принципом: надо во что бы то ни стало приучать студента к тому, чтобы детально видеть в воображении ту или иную картину. Разумеется, действие при этом остается главным, но детальное и точное видение придает действию образную опору.
Предлагаю упражнение.
— Представьте себе, что мы в лесу.
Минута-две паузы. Вижу по глазам, что они уже «там», в лесу. Прошу каждого рассказать, в каком лесу он был. Лес у всех разный. У одного лиственный, у другого смешанный, у одного— зимой, у другого — летом, сибиряк увидел кедровый лес...
— А теперь пойдите в этот свой лес и подумайте, что бывы стали делать в, нем. Придумали ■— начните действовать...
Одни ищут грибы, другие собирают и связывают сушняк, третьи ложатся на теплый мох и предаются размышлениям, глядя в небо. Как правило, все ведут себя очень свободно в этой
Правда, иногда я сразу бросаю их в незнакомую обстановку, и вопрос «что вы тут делаете» постепенно приводит воображение к ощущению места действия. Но все-таки я предпочитаю порядок: сначала — видение, потом — действие.
И вот мы путешествуем — по лесу, по музеям, по вокзалам, аэропортам, пристаням. Бы-
ваем в разных городах, знакомых и незнакомых, путешествуем на разных видах транспорта, слушаем концерты, бываем в театрах и цирке.
Это очень увлекательное упражнение.
Я стараюсь делать его разнообразным. Студенты молча проглядывают киноленту видений, а потом, по моему знаку, моментально, без добавочных вопросов, переходят к действию. Сам собой возникает массовый этюд. Всегда находится один человек или целая группа людей, которые оказываются инициативной верхушкой. За выделением такой группы очень интересно наблюдать. Это люди с наиболее активным воображением, реже — люди с организационными способностями. Тут дело не в организации, не в подстегивании пассивных. Пассивных, как правило, вообще мало. Большинство разогрето общим порывом, все стремятся к активной деятельности, и «руководство» в таких случаях воспринимается не как помощь, а как помеха. «Мы сами! Сами!» слышится сразу, как только кто-то особенно ретивый хочет дать указания.
Запомнились мне несколько массовых этюдов, возникших из этого упражнения. Мной названо было только место действия.
«Л у в р».
Инициативной группой в данном случае становятся те, кто был в Лувре. Это — наши иностранцы.