Файл: Психология журналистского творчества.doc

168

_ном, описанном Фрейдом как «ОНО», властвуют инстинкты и биологические влечения.

Удачные способы реализации влечений (как найденные инту­итивно, так и предварительно продуманные) закреплялись в устойчивые паттерны мышления, общения и поведения. Драйв-мышление спонтанно овладевало личностью. Оно не только со­блазняло, но и развивало потребности, изощряло мысль и дрес­сировало волю. И в полной мере свою действительность и мощь драйв-мышление обнаруживало, становясь главной парадигмой массового сознания. Тогда оно превращалось в решающий психо­логический фактор потребительского рынка, всеобщих выборов, кассовой культуры, государственной идеологии, общественной нравственности, коллективных акций и всенародных пережива­ний. Но только в том случае, если хаотическое переплетение лич­ных влечений и «собственных удовольствий» закручивалось в од­нонаправленный поток под влиянием вождя, популярного лозун­га, поветрия моды или другого гиперактуализированного фактора массовой коммуникации. Все это коренным образом переменило уфм тип творчества-в-процессе-коммуницирования, и пресса окончательно превратилась в mass-media.

г, Прежде всего следует отметить, что резко расширилась ауди­тория, и журналистика стала массовой не только по принципу ^З^оздействия, но и по типу читателя. И оказалось, что структура Ji «Йггательских предпочтений массового человека иная, чем тради-f&toii образованных сословий. Поначалу казалось, что это имеет f *Щсто коммерческое значение, и для расширения тиража газеты ₍модифицировали содержание и стиль подачи применительно к Мусам потребителя. Появились «бульварные журналы», а потом р*«желтая пресса». Разумеется, сразу же появились критики, ко-|Ирые заговорили о «развращении масс» буржуазной печатью. ^Однако находилось и высокоидейное обоснование. «Желтая прес-|Ш двинула человечество и научила его читать. Конечно, я знаю, ЩШ скажете: "Она научила людей читать отрывки, статьи и скан-иьные истории". Это так. Но что они читали до того, как я на-их читать хоть что-нибудь? Вы думаете, они читали "Тайме" ИЦекспира? Они ничего не читали! До меня им нечего было чи-, — говорит герой первого романа о журналистах под харак­терным названием «Калибан» media-магнат Бульмэр, прототипом iJjWoporo был лорд Нортклиф, заложивший основания «яростной *'%*ьварной прессы» Великобритании¹⁵.

■i >!4 Впрочем, эти споры не могли иметь существенного значения, **К как очень скоро стало очевидно, что без mass-media обще-

¹¹ Джордж У. Калибан. Л., 1926. С. 321-322.

169

ственная жизнь теряет управление. А потому и для элитных кру­гов тоже издаются журналы и газеты, в которых политическое фрондерство и интеллектуальные завихрения перемежаются с фривольным репортажем и эротическими изысками. Иногда по­добные издания выполняют важную политическую функцию. К примеру, парижская газета «Подсадная утка» (Le Canard encha-ine) без стеснения публикует самые скабрезные сплетни, а свой политический комментарий ведет во фривольно-юмористическом стиле, забавно и безответственно. Но то, что в «Подсадной утке» публикуется как непроверенный слух, назавтра разбирают как ре­альное событие самые солидные газеты только на том основании, что это уже было опубликовано. И получается, что откровенно бульварный журнальчик задает тон, как бы дирижирует хором «качественной» прессы, позволяя выносить на общее обсуждение не только альковные, но и политические тайны и подвохи. Впро­чем, это скорее исключение. Правило же демонстрирует пресло­вутый «Playboy», который поначалу перемежал «картинки» вы­ступлениями ведущих политиков, ученых и писателей (опублико­вал, к примеру, интервью с Фиделем Кастро, на что не решился бы тогда ни один другой журнал), но постепенно превращался в банальное секс-ревю. Суть состояла в том, что массовизация прессы потребовала переориентации творчества-в-процессе-ком-муницирования. «Средний мужчина или женщина не читают га­зету с целью получения инструкций, поучений или знаний, но главным образом для того, чтобы удовлетворить свое любопытст­во относительно событий дня», — сформулировал Райер С. Йост новую творческую установку, ставя во главу угла апелляции к ин­дивидуальному бессознательному читателя¹⁶. Сложился новый тип текста. И оказалось, что он примитивнее, чем все предшест­вовавшие, потому что влечения и страхи людей более схожи и менее разнообразны, чем их верования, идеи или умозаключения. Но зато он массовиднее всех предшествующих, потому что влече­ния и страхи есть у каждого.

Универсальность структуры нового типа текста поддержива­лась его подчеркнуто развлекательной направленностью. Речь ве­лась, казалось, о вещах внеидеологичных, даже внедуховных, бы­товых, о заботах отдохновения и нескучном времяпрепровожде­нии, что нужно каждому и в той или иной степени интригует всех. Но оказалось, что ничто так не унифицирует мышление, общение и поведение людей, как массовые развлечения, игрища и демонстрации. Наступил, по меткому выражению С. Москови-чи, «век толп», когда на массовых митингах закладываются «судь-

¹⁶ Цит. по: Основные принципы журнализма // Журналист. 1925. N° 10. С. 26.

170

боносные» виражи политики, а в массовых зрелищах ищут ре­шения любых духовных проблем. «Револьвер-журнализм» буль­варной прессы подоспел тут как нельзя более кстати. И новый тип сообщения, основной функцией которого, как представляет­ся журналистам, стало развлечение, удовольствие, наслаждение, можно назвать гедонистическим текстом, который полностью со­ответствует структуре и динамике драйв-мышления.

На этой основе выросла особая концепция журнализма, рас­ходящаяся с просветительской, рационалистической школой «га-зетоведения», да и с прагматической «теорией новости». Мол, со­всем не обязательно писать о том, что практично, разумно и ос­мыслено. Мол, важна не передача информации, а достижение форс-мажорных состояний и острых ощущений: стресса, потря­сения, фрустрации, ужаса, экстаза. К примеру, лучшее время на телевидении отдается конкурсам с большими выигрышами («Поле чудес», «Своя игра», «Пойми меня»), шоу с элементами риска для участников («Форт Байярд», «Империя страсти», «По­следний герой»), ток-шоу, муссирующие прежде запретные темы («Про это»), хит-парады, конкурсы красоты, шокирующие ситуа­ции и несуразицы («Скандалы недели», «Вы — очевидец»), устра­шающие репортажи («Криминальная хроника», «Дорожный пат­руль»). В прессе и на радио те же принципы реализуются с мень­шей наглядностью, но с большим цинизмом, включая использо­вание нецензурной лексики.

Конституирующая особенность, стержневой момент гедони­стического текста — эпатаж: стремление подать как высшее удо­вольствие нарушение табу, осмеяние ценностей, выход за рамки норм и законов и т.п., подкрепляемый сверхсильными материа-J льными раздражителями: демонстрацией больших выигрышей, картин страдания и смерти, порнографией, ненормативной лек-ф сикой и т.п. В предельном выражении это выводит гедонистиче-I ский текст за грань допустимого в массовых коммуникациях. Но ? адепты драйв-мышления, раз начав, не могут остановиться, пото-l My что гиперэксплуатация естественных потребностей и механиз-* мов саморегуляции организма сопровождается реакциями пере-*^; рождения. Даже когда приходит ясное понимание последствий. К примеру, статья «Теплая хватка порна» в «Московском комсо­мольце» состоит, по сути, из медицинского диагноза и жалоб *&ртв болезни: «Психологи описывают "пристрастие" к изуче­нию заочного полового акта как процесс, когда человек настоль­ко привыкает к этому, что все другие потребности полностью вы­тесняются. "Картинка" вызывает и психологические, и химиче­ские изменения в организме... Однажды вы просыпаетесь и по-

__ 171

нимаете, что уже не можете жить без этого... Это как наркома­ния, — я понимаю, что это мне не нужно, но желание слишком велико. Тянут уже не журналы, а порожденные ими фантазии... Кошмар в том, что они начинают меня физически мучить. Вся остальная жизнь осталась за бортом...»¹⁷ Но это не предостерег­ло общественно-политическую (!?) газету ни от живописания секс-скандалов, ни от «исповедей» мужчин-стриптизеров, ни от употребления как новомодных, так и старорусских названий не­которых частей тела, ни от рекламы «интим-услуг».

В массе своей журналисты отнюдь не пресловутые «девушки без комплексов». И активность газет, где «комплексов» не боль­ше, чем у забора, которому все равно, какие на нем написаны слова, провоцирует внутреннюю конфликтность во всем пишу­щем сословии. Отсюда попытки заглушить моральный диском­форт демонстративной издевкой, площадной риторикой, циниче­скими прогнозами, в конечном счете глумлением над всем и вся. Так в гедонистическом тексте появился коронный признак — глумливость, благодаря которой журналисты свысока, как бы тре­тируя «низкие истины», лично им чуждые и омерзительные, жи­вописали подробности, «срывали покровы», разоблачали и витий­ствовали. Но журналистский глум — не только благопристойное прикрытие предосудительного умысла или примитивного циниз­ма. Прежде всего это санкция на бесцеремонность в обществен­ных отношениях, почти что легализация коммуникативного суда Линча, официальная индульгенция на любые ответные оценки и поступки, которые вызовет гедонистический текст, возбуждаю­щий драйв-мышление массы людей. Отказаться от такого соблаз­на психологически очень трудно. Почти невозможно. Но с этого момента гедонистический текст из безобидного развлекательного чтива превращается в коварное средство, чреватое информацион­ным насилием, духовными и политическими манипуляциями.

Но следует понимать, что глум не изначальное качество гедо­нистического текста, а свойство специальное, привносимое со­знательно для достижения манипулятивных эффектов. Оно над­страивается над основными механизмами апелляции к индивиду­альному бессознательному, которые могут действовать сами по себе и которые могут быть охарактеризованы через описание конкретных текстообразующих принципов.

Это прежде всего десакрализция (развенчание, профанация, опошление) фундаментальных духовных ценностей и культурооб-разующих символов социума. Модельный прецедент — дискуссия

17 Поэгли В. Теплая хватка порна // Московский комсомолец. 1993. 10 окт.

172

в популярном еженедельнике: «Зоя Космодемьянская: героиня или символ?» Начало ей положила статья «Уточнения к канони­ческой версии», в которой утверждалось, что партизан «ориенти­ровали на осуществление тактики выжженной земли», что ущерб наносился не оккупантам, а мирным жителям, что мученическая смерть юной девушки была бессмысленной и т.п.¹⁸ «Редакция предполагала — реакция читателей будет неоднозначной», но, опубликовав два документально обоснованных протеста, газета основное место предоставила слухам и версиям, которые невоз­можно проверить, но из которых следовало, что, во-первых, ни­какого подвига не было («девушка эта шла ночью из леса, за­мерзла и, подойдя к сараю, где были 2—3 немецкие лошади, ре­шила отдохнуть. Часовой поймал ее и привел в хату»), что, во-вторых, немцы сами партизанку не пытали («старушка Зою била скалкой за поджог»), что, в-третьих, подвиг был, но совер­шила его не Зоя Космодемьянская («...когда увидела в "Комсо­мольской правде" фотографию казненной девушки... я сразу уз­нала в ней Лилю А...») и что в конце концов у героини было не все в порядке с психикой («перед войной в 1938—1939 гг. де­вочка по имени Зоя Космодемьянская неоднократно находилась на обследовании в ведущем научно-методическом центре детской психиатрии...»). Характерно и редакционное резюме по итогам дискуссии: «От себя добавим только одно — без сомнения, де­вушка, погибшая в Петрищеве, приняла нечеловеческие муки, и как бы ее ни звали, ее будут помнить. Ее и других, известных и безымянных, положивших жизнь на алтарь Победы. Другое де­ло — насколько оправдана была эта жертва»".

Приемы десакрализации жестки и откровенны. О них можно судить уже по заголовкам публикаций:

• «Уточнения к канонической версии» — поиск теневой сторо­ны в героическом поступке и высоком характере.

• «Наташа Ростова — секс-бомба XIX века» — сведение к скабрезности шедевров искусства.

• «Секс по-христиански», «Я хотела уйти по Чуйскому тракту в буддийский монастырь... (исповедь особо опасной реци­дивистки)» — уравнивание, нивелирование высокого и низ­кого.

• «Вперед, к победе чего-нибудь!» — огульное опошление идейного подхода к реальности.

¹⁸ См.: Уточнения к канонической версии // Аргументы и факты. 1991. N9 38.

¹⁹ Зоя Космодемьянская: героиня или символ? // Там же. Ni 43.

173

• «Жрец любви», «Жена купила меня за штуку баксов», «Обоих убил я», «Русь голубая» — приведение к обыденности амо­ральных или противоестественных действий и феноменов.