Файл: Психология журналистского творчества.doc

⁵ Пронина Е. «Плюйбой» или коллективный Мальчик-без-штанов // Россий­ские вести. 1996. 13 марта.

27

Но так же непрофессионально, не разобравшись в психоис­торическом состоянии, нагнетать информационное давление, ве­дущее не к преодолению кризиса, а к мистификации массовых представлений, распространению ущербных эмоций и постыдных поступков. Находятся, наверное, и высокопрофессиональные пропагандисты, которые совершенно сознательно (по идейным соображениям или за деньги) квалифицированно работают «на понижение» в экономике и «на разложение» в идеологии. Но «принципиальная» односторонность в современных условиях вы­глядит наивной и старомодной. Гораздо влиятельнее хаотическое роение информации, в котором размывается перспектива разви­тия социума. Характерно, что исследователи заговорили даже об асоциальности прессы, имея в виду «неразвитость ее обществен­ного содержания, проявляющуюся с различной интенсивностью — от безобидного, на первый взгляд, пренебрежения некоторыми обязанностями перед обществом до жесткого противостояния со­циальной среде... Иначе говоря, пресса ставит во главу угла не служение обществу (в том числе путем приращения знаний), а обслуживание примитивных потребительских инстинктов част­ных лиц. По форме это может выглядеть как реакция на запросы аудитории, по сути же перед нами асоциальная стратегия дея­тельности»⁶.

Таким образом, одно и то же в сущности психоисторическое состояние было чуть ли не диаметрально противоположно осмыс­лено в США и в России, и это возымело и там и там серьезные последствия, но в одном случае — просоциальные, а в другом — асоциальные. Разница показывает, как много значит уровень психического здоровья элиты общества, под который подстраива­ется пропаганда. Это только так говорится, будто газеты «желте­ют» на потребу обывателю. Все гораздо хуже. Аудитория, разуме­ется состоит не из ангелов. Но и не из дьяволов. В массе своей она разделяет строгие нормы традиционной морали. И бульвар­ная пресса не случайно делается в богемно-бомжовом нонкон­формистском стиле, циническая экзотичность которого особо за­манчива для «восходящих слоев»: нуворишей с их челядью, све­жеиспеченных лидеров с их окружением, неомеценатов с их звез­дами. Характерно, что именно в этой среде подхватываются, мус­сируются, пережевываются скандальные публикации. Именно здесь пересуды «бомонда» выдаются за общественное мнение, а распродажа тиража преподносится как народное волеизъявление. Это можно было бы охарактеризовать как синдром «из-гря-зи-в-князи», когда особенно хочется покрасоваться достигнутым

⁶ Корконосенко СТ. Асрциальность прессы и ее преодоление // Журналистика в переходный период. М., 1997. Ч. 1. С. 16—17.

28

превосходством, потому что не изжиты прошлые унижения, и желание за все расквитаться и всего отведать переходит в грубый кураж или жеманную иронию. Бульварная пресса явочным путем придает этой оголтелости статус если не респектабельности, то приемлемости, а может, и предпочтительности, подобно тому как офшорная зона отмывает сомнительные капиталы. Расчет идет не только на тех, чей принцип «получать по претензиям». Всем, чьи замыслы не осуществились, кто претерпел обиду, оскорблен не­справедливостью или просто недоволен судьбой, не чуждо жела­ние за все расквитаться и всего отведать. В той или иной степе­ни. Хотя бы в мечтах. Богемно-бомжовый стиль кого-то тешит, а кого-то и утешает. Но в любом случае он провоцирует бесконтро­льные эмоции и безотчетные поступки. Это — «промывание моз­гов» негативными ценностями, исподволь накапливающее крити­ческую массу недовольства, охарактеризованную выше как состо­яние депрессивного раптуса, которым потом беззастенчиво мани­пулируют в ходе финансовых махинаций и политических разбо­рок. Не случайно даже в чопорной Британии «яростная бульвар­ная пресса» (выражение Ф. Гоудца) используется как козырная карта, когда хотят опорочить человека, идею или программу, ка­ковы бы ни были их реальные достоинства и недостатки.

Но первой жертвой бульварной прессы становится сам жур­налист. И опытные профессионалы это понимают: «Скандал — самый жесткий наркотик массовой пропаганды, который воздей­ствует, потому что потрясает нравственные установки читателя, и тот теряет способность критического осмысления событий, ищет утешения в мнении пропагандиста. Но и сам пропагандист, пере­ходя от скандала к скандалу, не может уберечь свою психику. И если некоторые наркоторговцы могут наркотики и не употреб­лять, избегая привыкания и ломки, то пропагандист, описывая скандалы, не вникать в них не может. Это реальная опасность для человека пишущего»⁷.

Напрашивается жесткий вывод: если газета соблазняет чита­теля «желтизной», то оттенок цвета всегда задан сверху, но яр­кость — это выражение духовных качеств самих журналистов. Фигурально говоря, работать в «желтой» прессе и оставаться лич­ностью какого-то другого цвета практически невозможно. Но это тоже не следует оценивать односторонне. Амбивалентной энер­гией взрывных слоев общества пренебрегать нельзя. Себе дороже. Можно на дух не принимать «желтую» прессу, но куда денешься от такого, например, факта, что немотивированное повышение зарплаты чиновникам, предпринятое одним из свежеиспеченных вице-премьеров, «не заметил» никто из респектабельных обозре-

⁷ В.К. Наркотик для общества // Российские вести. 1997. 19 авг.

29

вателей и по достоинству откомментировала одна только бульвар­ная «Мегаполис экспресс».

Профессиональный журналист, в принципе, должен свобод­но владеть любым стилем: деловым, респектабельным, «высоко-лобым», скандальным... А класс журналиста определяется глуби­ной понимания, какой из стилей будет адекватен реальному пси­хоисторическому состоянию общества. И это не только проблема социальной ответственности или информационной безопасности. Это интимный вопрос жизненной перспективы, творческого дол­голетия и психического здоровья самого журналиста. А всякий интимный вопрос особенно труден. Не зря говорится: «Чужую беду — руками разведу, к своей — ума не приложу». Как человек своего времени журналист сам погружен в психоисторическое со­стояние социума. Он сам претерпевает все стрессы, страхи и на­дежды эпохи. Он сам пребывает в смятенном состоянии духа. И его отчаянная критика или превознесение властей, его оголтелая скандальность или елейная благожелательность мало чем отлича­ются от общих симптомов депрессивного раптуса. Отрешиться от субъективных страхов и вздорных амбиций можно только проник­шись духом психоисторического состояния, осознав перспективу ее социального разрешения и представляя отдаленные последствия выбора того или иного коммуникативного стиля для себя лично.

Опыт психотерапевта привел Отто Ранка к мысли, что «чело­век создает культуру, изменяя естественные условия с целью под­держания своего духовного "Я"».

Пушкину, размышлявшему о высоком лицеистском братстве, вдохновение подсказало возвышенное и точное сравнение: «Пре­красен наш союз! Он, как душа, неразделим и вечен...»

«Что пользы человеку, если приобретет он весь мир, а душе своей повредит?» — вопрошал апостол Павел.

Характерно, что теория ученого, озарение поэта, поучение религиозного авторитета ищут точку отсчета мирских координат в психике человека и находят там прочную опору. Психика челове­ка — это единственный постоянный компонент любой социаль­ной ситуации. Все остальное может складываться как угодно, принимать любые формы и сочетания, превалировать или исче­зать вовсе. Без психики это не более чем броуновское движение природных величин, бессмысленный хаос, «мука материи», как выражался К. Маркс. Но когда задействована психика человека, ситуация становится исторической, то есть этапной для поступа­тельного развития цивилизации.

В некоторых ветвях науки психика вообще рассматривается как инструмент выживания и развития. Благодаря психике, кото­рая гибко адаптируется к жизненным обстоятельствам, обеспечи­вается быстрая модификация поведения, необходимая для при-

30

способления к реальным условиям без физического изменения ор­ганизма. Иначе история человечества разворачивалась бы несоиз­меримо более медленно, в темпах общей эволюции видов.

Характерно, что биологически человек с точки зрения антро­пологии со времен кроманьонца практически не изменился. Ис­торический прогресс был обеспечен, по-видимому, благодаря компенсирующему развитию духовной сферы. «Чем сложнее сре­да, в которой проходит жизнедеятельность, тем сложнее психи­ка», — подчеркивал видный советский психолог А.Н. Леонтьев (1903—1979). Однако наскальная живопись кроманьонцев, сохра­нившаяся в пещере Альтаира со времен палеолита, в полном смысле потрясает современных искусствоведов совершенством изобразительных решений.

Творческая мощь психики человека, несомненно, проявляла себя во все времена и при любых обстоятельствах. Потенция творчества, словно вечная и неделимая, единая и неизменная душа, присуща каждому индивиду. В этом и состоит феномен че­ловека. И тем не менее наука фиксирует поступательное развитие психики человека от коллективного бессознательного и общин­ного поведения к индивидуальному самосознанию и личной от­ветственности. В историческом плане это приводит к самооче­видным изменениям в методах мышления, стилях творчества и паттернах поведения людей по мере смены эпох и цивилизаций. , Методолог науки Томас Кун (р. 1929) выявил специфическую цикличность развития познавательных процедур: систематизация ^проблем и накопление приемов их анализа — разработка, системы гапотез и экспериментальньгх методов их верификации — четкая теория, в соответствии с которой организуется исследовательская драктика, — исчерпание объяснительной^силы и кризис теории — переход к новому циклу. Высший период подобного цикла, когда теория~чётко выражена, методы исследования применяются по­всеместно, а достижения несомненны, Томас Кун назвал пара­дигмой (от греч. яосрос5е1у|хос — пример, образец), чтобы подчер­кнуть: это своего рода общепринятый алгоритм, по которому раз­ворачивается мыслительный процесс в обществе как коллектив­ном субъекте познания. Предложенное Т. Куном новое понятие было ценно не само по себе. Оно дало возможность представить парадоксальную феноменологию современных научных револю­ций как традиционную смену парадигм науки и обосновать по крайней мере четыре сугубо социальных момента познания:

во-первых, поэтапность развития мышления, так сказать, от парадигмы к парадигме;

во-вторых, параллельная истинность выводов прошлых и Действующих парадигм науки (квантовая физика Макса Планка — Нильса Бора не отменила классических законов Исаака Ньютона или Михаила Ломоносова);

31

в-третьих, определяющее влияние устойчивой парадигмы на все формы творчества современников, разделяющих ее установ­ки, пока очередная «сумасшедшая идея» не откроет новую перс­пективу;

в-четвертых, способность человека сознательно переходить в ту или иную парадигму в зависимости от предмета исследования и обстоятельств жизни.

Разумеется, парадигма еще не все в науке. Так же как наука еще не все в мышлении. А мышление еще не все в психике. Но взаимовоздействие этих категорий далеко от однозначности ко­личественных отношений.

Вплотную с проблемой стадиального развертывания высших психических функций человека ученые столкнулись в конце XIX в., когда потребовалось систематизировать и научно описать культу­ру народов, открытых европейцами в ходе своей экономической экспансии.

На основании проработки огромного фактологического мате­риала этнолог Э. Тайлор (1832—1917) пришел к выводу о генети­ческой связи между анимизмом первобытной культуры и мисти­цизмом позднейших мировых религий.

Психолог Л. Леви-Брюль (1854—1939) по данным этнографи­ческих экспедиций в Африку, Австралию и Океанию сделал за­ключение, что первобытное мышление является «пралогическим», предшествующим типу мыслительной деятельности по законам формальной логики, свойственной цивилизованным людям.

Религиовед Дж. Фрэзер (1854—1941), применив методы срав­нительной этнографии для анализа фольклорных, богословских и философских текстов всех известных культур и цивилизаций, вы­двинул вместо идеи постепенной эволюции теорию стадиального развития человеческого миросозерцания. Первобытный человек убежден, что он сам при помощи магических заклинаний и обря­дов может принудить судьбу и природные силы измениться в же­лаемом направлении. Это исходная стадия развития — магиче­ское мышление. Когда же люди, разуверившись под давлением реальности в собственных способностях магически воздейство­вать на жизненные обстоятельства, переходят от заклинаний и колдовства к молитве и ритуалу, упрашивая всемогущее божество свыше распорядиться, чтобы все устроилось желаемым образом, это уже стадия религиозного мышления. На третьей стадии чело­век вообще отказывается от использования сверхъестественных сил и сосредоточивается на объективном познании мира в науч­ном мышлении.