Файл: Понятие системы права и ее структурные характеристики.pdf
Добавлен: 01.04.2023
Просмотров: 292
Скачиваний: 1
Введение
Актуальность. Вопрос о системе права и ее структуре актуален для правоведения всегда. Потребность в познании как права в целом, так и непосредственно его системы обусловливает важность выявления строеобразующих, закономерных и стабильных, то есть именно структурных, элементов права. В настоящее время специалисты часто отмечают необходимость пересмотра и переработки тех научных подходов к решению проблемы системы права и ее структуры, которые принято считать традиционными, можно
даже сказать ортодоксальными.
В настоящее время активизировался интерес к вопросу о частном и публичном праве, а также резко увеличилось число предложений о выделении той или иной отрасли права. Также часто обращается внимание на недостаточность предмета и метода правового регулирования для распознавания отрасли права. При этом сложность определения элементного состава и неясность вопроса о структуре права в целом свидетельствуют о необходимости переосмысления существующих в теории положений, требуют выработки новых гипотез и методологических подходов.
Объектом исследования данной работы является система права.
Цель работы – исследование сущности и структуры системы права.
В соответствии с поставленными целями для их решения выдвигаются следующие задачи:
- Рассмотреть понятие системы права.
- Исследовать структуру системы права.
- Рассмотреть вопросы структуры российского права.
Методы исследования. В работе проведенное исследование опирается на диалектический метод научного познания явлений окружающей деятельности, отражающий взаимосвязь теории и практики. Обоснование положений, выводов и рекомендаций, содержащихся в работе, осуществлено путем применения историко-правового и логико-юридического методов.
Научно-методическая основа работы: учебно-практические пособия, публикации в периодических изданиях, интернет.
Структура работы. Работа состоит из введения, двух глав, заключения, списка литературы.
Глава 1. Система права и ее структура
1.1 Понятие и особенности системы права
Вопрос о сущности и структуре систем права и законодательства во многом отражает многогранную проблему соотношения права и закона. Этим обусловлено разнообразие научно-методологических подходов к ее исследованию и вариантов ее решения. Так, она может рассматриваться в таком аспекте реализации политико-прагматической функции теории государства и права, в котором поднимается вопрос о качественной характеристике права.
В советской юриспруденции была широко распространена и считалась аксиоматичной идея о том, что структура права имеет объективный характер[1]. В современной российской юридической науке эта идея и сейчас воспринимается как аксиома: «Система права как следствие исторического развития — объективный феномен, от воли людей не зависящий»[2], «система права — явление объективное…»[3].
По большому счету вопрос о праве и законе (хотя точнее было говорить о законодательстве) выражает соотношение воли законодателя и «исторической необходимости». В ином смысловом контексте его можно представить как вопрос о том, формирует или формулирует законодатель (позитивное) право. Вариант его решения в алгоритмически-смысловом аспекте предопределяется ответом на вопрос о «подлинных движущих силах истории» (особая личность или же народные массы и подобные дихотомии). Нам представляется очевидным тот факт, что смысловой алгоритм «историческая необходимость — (социальная) деятельность народных масс — правовое опосредование (необходимого) социального результата» идеологически удачно сочетается в юридическом и политическом контексте со специфическим толкованием высказываний о сопряжении свободы и необходимости. В частности, Г. В. Плеханов, уйдя от идей Б. Спинозы, Г. Гегеля, Ф. Энгельса, В. И. Ленина о сочетании свободы, необходимости и их осознания, указывал что «свобода как познанная необходимость» является одним из «…гениальнейших открытий, когда-либо сделанных философской мыслью»[4].
Общая схема смыслового алгоритма сопряжения свободы и необходимости представляется следующим образом: (1) народные массы, хотя и действуют в строго определенной канве, но в то же время свободны в своем поведении, поскольку осознают «историческую необходимость». Далее (2) то, что de facto уже сложилось (общественные отношения, «имеющие юридическую природу»), лишь опосредуется (позитивным правом), получает юридическую форму, то есть законодатель не формирует право, а лишь формулирует его. «Законодатель… не делает законов, он не изобретает их, а только формулирует, он выражает в сознательных положительных законах внутренние законы духовных отношений»[5]. Однако подобный ход мысли не совсем правильно относить именно к марксистской доктрине. Следует согласиться с Г. В. Мальцевым в том, что такое рассуждение фактически воспроизводит естественно-правовой ход мысли[6]. При этом законодатель тоже свободен, но ровно в той мере, в какой осознает, что он именно формулирует, а не формирует право. Иными словами, законодатель свободен, когда понимает, что некое положение дел (общественные отношения, «имеющие юридическую природу») сложилось «объективно», является «исторической необходимостью». В чем состоит конъюнктурная выгода подобного хода рассуждения?
Во-первых, правотворческая деятельность, сообразная этому пониманию, может считаться свободной, что позволяет уже не просто отделить прежде всего законотворческую деятельность от негативных ассоциаций, которые иногда вызывает политика (например, от «политической проституции»). Эпитет «свободная» несет явно выраженный позитивный коннотационный оттенок, поскольку, говоря словами бельгийского политического философа и юриста Х. Перельмана (основателя школы неориторики, внесшего значительный вклад в исследование аргументации в праве), понятие «свобода» вообще относится не к аналитическим, а к эмоциональным[7]. По меньшей мере это верно по отношению к современной социально-философской и политико-правовой академической среде.
Во-вторых, правотворческая деятельность, сообразная этому пониманию, является необходимой. Кроме дополнительного позитивного коннотационного оттенка необходимость позволяет выстроить некую апологетику деятельности законодателя.
Даже Г. Кельзен — один из столпов юридического позитивизма — хотя и призывал отделять идеологию от науки, но, по сути, обосновывал отмеченную прагматику, когда включал в бытие права его реализуемость: «Правопорядок в своей целостности, а также отдельная правовая норма теряют свою действительность, если они перестают быть действенными» (когда адресаты норм права не выполняют требований правовых предписаний). Дело в том, что эту проблему можно рассматривать и через призму легитимности власти в таком контексте, как минимизация рисков гражданского неповиновения, государственного переворота. В связи с этим совершенно очевидно, что в основе легитимации власти может лежать интегрированная в массовое сознание идея о том, что доля субъективизма и произвола, отрыв от народных чаяний в деятельности законодателя минимальны.
Однако попытка описания права и правотворчества как юридического опосредования (объективно) необходимого смотрится выгодно только тогда, когда юридическая наука считается, говоря словами А. Шопенгауэра (о творчестве Г. Гегеля), средством «добиться милости монархов сервильностью и ортодоксией»[8]). Если же рассматривать описание права и правотворчество как «юридическое опосредование (объективно) необходимого» через призму семантического анализа, то приведенная модель скорее напоминает, вновь по словам А. Шопенгауэра (о творчестве Г. Гегеля), нагромождение слов. Недаром Г. Кельзен отмечал, что в подобном случае деятельность государства-законодателя «…была бы глупой попыткой дать искусственное освещение при ярком солнечном свете»[9].
Связь объективности, необходимости и причинности в приведенном строе идей очевидна. Причинность представляет собой необходимую связь между явлениями, а что необходимо, то объективно (в классической парадигме рациональности). Это можно было назвать онтологическим аспектом объективности. Однако применимость всех этих понятий к юридической науке настолько же проблематична, насколько популярна. Подчеркнем, что само разделение наук на гуманитарные («науки о духе») и естественные («науки о природе») обусловлено прежде всего особенностями их предмета и методов познания и получило обоснование еще на рубеже XIX—XX вв. в рамках нового направления в философии, которое связывают с именами В. Дильтея, Г. Зиммеля, Б. Кроче.
В естественных науках мы имеем дело с причинностью, соответственно, с необходимостью в строгом смысле слова. Связь особенности предмета исследования с методом четко просматривается через связь причинности с объяснением. Известный английский философ Д. С. Милль в работе «Система логики» указывал, что «объяснением единичного факта признают указание его причины, то есть установление того закона или тех законов причинной связи, частным случаем которого или которых является этот факт»[10]. Подчеркивая именно эту связь естественных наук с причинностью и необходимостью, глава баденской школы неокантианства В. Виндельбанд называл их «номотетическими»[11]. При этом именно в «науках о природе» мы можем выявить гносеологическую схему «субъект (познания) — объект (познания)», что позволяет использовать классическую парадигму рациональности и говорить об объективности.
В гуманитарных же науках возможность использования модели «субъект (познания) — объект (познания)» не столь очевидна. Сам предмет познания (человеческая деятельность в различных формах, человеческие отношения) является плодом сознания, то есть в определенном смысле он производится сознанием субъекта. В силу этого возникают определенные сложности в отграничении объекта от субъекта познания и, соответственно, в использовании классической парадигмы рациональности, изучении и объяснении объективности, необходимости, причинности в социальной сфере.
Однако часто создается впечатление, что подобные методологические проблемы не в полной мере воспринимаются отечественной юридической наукой в той ее части, которая основана на социальном объективизме. Отметим, что О. Конт, Г. Спенсер, Э. Дюркгейм полагали, что социология должна строиться по образу естественных наук, но они и их последователи использовали более строгие подходы к изучению социальных явлений. Марксистский объективизм же, внесший причинность и необходимость в теоретическую реконструкцию социальных процессов, основан на идеях экономического детерминизма, когда смена типов экономического производства, формаций, типов государства и права считается неизбежной. «Ручная мельница дает нам общество с сюзереном во главе, паровая мельница — общество с промышленным капиталистом»[12]. Эта причинность объективна, то есть ее следует искать «не в головах людей, а в способе производства и обмена»[13].
Вместе с тем мы допускаем, что даже у самых убежденных марксистов появлялись основания сомневаться в тождественности подобных схем (причинности, необходимости и объективности) в гуманитарных контекстах и номотетических науках. В связи с этим возникали соответствующие «гуманитарные поправки», например, для следующих исключительно глубоко «модернизированных» теоретических моделей объективизма, необходимости и причинности: «Марксист последовательнее объективиста и глубже, полнее проводит свой объективизм. Он не ограничивается указанием на необходимость процесса, а выясняет, какая именно общественно-экономическая формация дает содержание этому процессу, какой именно класс определяет эту необходимость»[14]. Совершенно очевидно, что если В. И. Ленин отдает наполнение необходимости неким содержанием в полное распоряжение господствующему классу, то:
1) понятиям «объективность», «необходимость», «причинность» присваиваются совершенно иные значение и смысл, чем указанные выше;
2) поскольку подобная операция была произведена теми, кого фактически считали создателями концептуально-философских основ, в том числе отечественного правоведения, то и построение юридической доктрины на данных основаниях отечественными учеными-юристами является объяснимым.
В рассуждениях об объективности в онтологическом аспекте подчеркнем, что термин «необходимость» (физическая или логическая) используются для столь специфических связей между явлениями, что, очевидно, никакой класс, никакая иная социальная группа не определяет, не влияет на логическую либо номотетическую (физическую) необходимость. Введение неких «политических» и подобных им видов необходимости требуют их отграничения от политических и подобных им видов обязательности, полезности, целесообразности. В противном случае мы никак не можем говорить об объективности права, в силу того что (перефразируя В. И. Ленина) некий класс определяет необходимость отражения в этом праве содержания некой общественно-экономической формации. Таким образом, для того чтобы назвать право объективным явлением в гносеологическом (и отчасти — в онтологическом) аспекте, требуется ответить на ряд вопросов.
Следует понимать, что в данном контексте одно и то же явление, например правовую норму, право, в целом можно рассматривать и как (относительно) объективное, и как (относительно) субъективное явление. Неслучайно в советской юриспруденции существовали парадоксальные на первый взгляд высказывания: «Подавляющее большинство участников дискуссии о соотношении объективного и субъективного в праве пришли к обоснованному выводу о том, право имеет объективный характер и, следовательно, может быть обозначено словами… «субъективная реальность»»[15].