ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 17.08.2019
Просмотров: 1080
Скачиваний: 1
7. Не только другие судьи не обратились в суд, но и Правительство в Суде не то что не доказывало, но даже не обсуждало, что основное положение г-на Прагера — а именно то, что уголовное правосудие в судах первой инстанции Вены не только слишком строгое, но и чрезмерно суровое — не имело под собой фактических оснований.
Следовательно, нарисованный г-ном Прагером словесный портрет судьи Й. необходимо оценивать с учетом того, что судья Й. является членом такого уголовного суда, какой своими решениями и своим отношением к обвиняемым и их адвокатам — короче говоря, своим корпоративным духом — заслуживает, по меньшей мере, общественного контроля со стороны прессы. Статью г-на Прагера следует считать обсуждением вопросов, представляющих значительный общественный интерес. Поэтому вполне резонно, что она была напечатана в журнале («Форум»), который характеризуется как «издание, посвященное продвижению демократических принципов, принципа господства права и интересов неимущих» (памятная записка заявителей) и «типичный журнал для интеллектуалов» («ein typisches Blatt der intellektuellen Szene») (устный довод). Ни та, ни другая характеристика не были оспорены Правительством.
Позвольте мне сразу сказать, что напрасно было бы искать подобной оценки в решениях австрийских судов: они нигде ясно не говорят, что они сопоставили право судьи Й. на защиту его репутации с правом г-на Прагера (и журнала «Форум») согласно статье 10 писать столь критически, сколь он считал уместным, по теме, представляющей значительный общественный интерес!
8. Вышеприведенный анализ статьи г-на Прагера (см. пункты 3 и 5 выше), тот факт, что она была напечатана в серьезном журнале для мыслящих читателей (см. пункт 7 выше) — то есть, для читателей, способных выносить самостоятельные суждения — и то обстоятельство, что она затрагивала вопрос, представляющий значительный общественный интерес — возмутительную, с точки зрения автора, манеру отправления уголовного правосудия, — всё это нужно принимать во внимание не только при окончательном решении вопроса о необходимости вмешательства, но еще и при толковании текста пяти конкретных изолированных отрывков статьи, которыми судья Й. ограничил свое частное обвинение (см. пункт 4 выше: «в свете дела в целом»).
9. На этом фоне многое говорит в пользу того, что все эти отрывки, за исключением пятого, следует квалифицировать как оценочные суждения.
Очевидно, — и это было признано эйзенштадским судьей, — что четвертый отрывок, то есть отнесение рассматриваемого судьи к определенному «типу», является оценочным суждением.
Это тем более верно, что г-н Прагер не единожды приписал один и тот же тип разным судьям. Так, он посчитал, что судья Й. относится к типу «неистовый», как и один из его коллег, судья A.
В отношении первых двух отрывков отмечу, что они не входят в основной текст самой статьи, а являются составной частью чего-то вроде краткого изложения, которое вместе с заглавием («Внимание! Суровые судьи!») и подзаголовком («Отчет об осмотре места действия») помещено в рамочку[16]. Безусловно, это задумано, да и на самом деле служит тому, чтобы привлечь внимание читателей. В любом случае, будучи частью этого краткого изложения, указанные предложения ясно выражают суть критики г-ном Прагером уголовного суда и находят себе оправдание в этой (коллективной) критике.
При этих обстоятельствах представляется по меньшей мере сомнительной допустимость рассматривать эти явно обобщающие предложения так, как если бы они были частью (основного текста) статьи, посвященной исключительно судье Й. Но именно так поступили австрийские суды, не удосужившись даже хоть как-то обосновать избранный ими подход[17].
Аналогичные соображения применимы и к третьему «отрывку». Этот отрывок представляет собой замечание, сделанное в контексте вступительной части второй «главы» (см. пункт 5 выше). Непросто уловить точный смысл раздела, частью которого он является. По моему мнению, наиболее правдоподобным представляется то толкование, что этот раздел неким образом продолжает вышеупомянутые иронические размышления журналиста о должном уровне самоцензуры (см. пункт 5). Согласно такому толкованию, данное замечание означает, что поведение судьи Й. настолько недопустимо, что его нельзя не обличить. Это поведение характеризуется затем термином «menschenverachtende Schikane», который не так-то просто перевести[18], но во всяком случае оно весьма порочащее. Из замечания в тексте, впрочем, становится ясно, что эта характеристика — лишь резюме следующего далее подробного словесного портрета. В качестве такового оно, несомненно, является оценочным суждением. Более того, если рассматривать его в контексте статьи в целом, то представляется весьма (мягко говоря) сомнительным предполагать — как это сделал судья в Земельном суде Эйзенштадта — что слово «Schikane» означает, будто судья Й. использует свое положение, чтобы умышленно вредить обвиняемым. Верно, что, судя по словарям слово «Schikane» может иметь такой оттенок, но я полагаю, что в контексте описания уголовного суда и статьи в целом его следует понимать — и, по меньшей мере, с достаточной степенью разумности можно понимать — как характеризующее чрезвычайно суровое применение уголовного законодательства без оглядки на вызываемые этим человеческие страдания. Здесь, как и при толковании других отрывков, эйзенштадтский судья выбрала из двух возможных трактовок ту, которая наиболее неблагоприятна для обвиняемого и привела к его осуждению, даже не удосужившись указать, что она рассмотрела и другую трактовку, или привести основания, по которым она ее отвергла.
Я обращаю внимание на эту особенность вынесенного ею решения, потому что по этому пункту я целиком согласен с мнением Конституционного суда Германии. В соответствии с установившейся практикой этого суда, судья, осуждающий говорящего или автора, чьи высказывания объективно открыты для различного истолкования, не приводя убедительных причин в пользу выбора той трактовки, которая ведет к осуждению, нарушает тем самым право на свободу выражения мнения.
10. Австрийские суды[19] выбрали совершенно иной подход. Они строго ограничили свое разбирательство пятью конкретными изолированными отрывками, указанными судьей Й. в его частном обвинении[20]. Нечего и говорить, что эта фундаментальная разница в подходах прослеживается во всем.
Например, эйзенштадский судья отказалась даже рассматривать тот (неоспоримый) факт, что судья Й. однажды предупредил адвоката защиты «говорить короче», поскольку он «уже принял решение». Конечно, данный факт не доказывает ни «общую предвзятость», ни то, что судья Й. с самого начала обращался с каждым обвиняемым так, как будто тот уже был осужден, но он, по крайней мере, демонстрирует наличие у судьи Й. того корпоративного духа, какой г-н Прагер наблюдал во время сбора фактической информации и, соответственно, то, что имелись определенные основания включить его в галерею словесных портретов.
11. Данный пример позволяет проследить систему. Другое ее проявление можно обнаружить в том, как эйзенштадский судья прореагировала на предложение г-на Прагера предъявить доказательство фактической основы для его оценочных суждений. Сначала судья принимает — без указания надлежащих причин — ту трактовку рассматриваемых оценочных суждений, которая наименее благоприятна для ответчика, а затем заявляет, что его предложение необходимо отклонить на том якобы основании, что и так очевидна невозможность убедить суд, что судья Й. действовал так, как если бы у него был злой умысел вызвать людские страдания[21].
В словесном портрете судьи Й.[22] довольно-таки много места уделено случаю, когда судья Й. настойчиво — и без особой необходимости — продлевал срок предварительного заключения и, более того, не направил в соответствующие органы прошение заключенного о признании недействительным решения о содержании его под стражей. Судья Й. не счел нужным включать этот отрывок в свое частное обвинение, но он стал существенным, когда г-н Прагер заявил, что именно этот эпизод лежит в основе его оценочного суждения «menschenverachtende Schikane» (см. пункт 9 выше), и поэтому хотел его доказать. Его предложение было отклонено эйзенштадским судьей на том основании, что она считает абсолютно неправдоподобным, чтобы судья Й. сознательно и злонамеренно хотел продлить срок предварительного заключения.
12. Позволю себе еще один пример того же самого механизма, на этот раз в отношении пятого отрывка, выбранного судьей Й. В этом отрывке несомненно содержится утверждение о факте (фактах). Конечно же, вначале нужно установить, каких именно фактов. Это представляется мне весьма простой задачей. Г-н Прагер утверждает, что (по-видимому, какое-то время назад) судью Й. чуть было не назначили прокурором, намекая при этом, что тот не получил этой должности, потому что его имя снова[23] попало на страницы печати, в том числе в связи с подозрениями его в причастности к бесчестным махинациям[24]. Не отрицается ни то, что такие статьи действительно появились в печати, ни то, что в этих статьях были озвучены конкретные подозрения в отношении судьи Й. Тем не менее, эйзенштадский судья — опять же, без всякого рассмотрения возможностей иного толкования — усмотрел в этом отрывке утверждение, что такие подозрения все еще существовали на момент опубликования оспариваемой статьи. Однако далее она говорит, что несколько лет назад Венский апелляционный суд принял решение, по которому с судьи Й. снимаются все подозрения на сей счет. Она могла бы разъяснить, откуда г-н Прагер мог узнать об этом решении. Но сейчас я веду речь не об этом. Важно то, что здесь мы опять наталкиваемся на ту же самую систему, которая проявилась в пунктах 10 и 11 выше: сначала немотивированное и (мягко говоря) не самое очевидное, но зато уж точно самое неблагоприятное толкование, а затем на этой основе отклонение предложения г-на Прагера доказать exceptio veritatis (отвод посредством ссылки на действительные обстоятельства).
13. Пожалуй, можно задаваться вопросом, соответствует ли, и в какой степени, наложение на журналиста бремени доказывания в делах, подобных настоящему, статье 10[25], но поскольку этот вопрос не оспаривается, то я оставляю его открытым. Следует, впрочем, подчеркнуть, что постановление Апелляционного суда ясно показывает, что австрийское законодательство излишне требовательно в отношении предложения доказать exceptio veritatis. Обвиняемый должен точно указать, какие именно факты он хочет доказать. Более того, он должен не только в точности объяснить, почему эти факты служат подтверждением сказанного или написанного им и как эти факты могут быть доказаны с помощью предлагаемого свидетельства, но и, сверх того, должен с самого начала убедить суд в том, что с большой вероятностью эти факты будут доказаны.
14. Г-ну Прагеру не только (за одним исключением) не разрешили представить предлагаемое им свидетельство в отношении фактов, на которых основывались его оценочные суждения, но ему было указано, что в его действиях не прослеживалась надлежащая журналистская осмотрительность.
Данный упрек имеет под собой определенные основания, ибо всеми признается, что г-н Прагер не дал судье Й. возможности высказать свои комментарии по поводу чернового варианта статьи. Это действительно было серьезной ошибкой в том, что касается проявления должной осмотрительности[26], независимо от того — а это остается почвой для предположений, — воспользовался ли бы судья Й. этой возможностью для дачи соответствующих комментариев, или нет.
Однако, сколь бы серьезным ни было это нарушение журналистской осмотрительности, само по себе оно не оправдывает обвинения в «вопиющей небрежности», какое эйзенштадский судья выдвинул в адрес г-на Прагера. Верно, что она основывает это обвинение на двух дополнительных аргументах, но оба они некорректны, поскольку базируются на проанализированном в предшествующих пунктах одностороннем подходе.
Эйзенштадский судья не приняла во внимание статью в целом и, более того, отнеслась к двум изолированным предложениям из краткого изложения, указанным в пункте 9 выше, как если бы они составляли основную часть статьи, посвященной исключительно судье Й.
Из статьи в целом становится вполне очевидно, что она основывается на личных наблюдениях автора за продолжительный промежуток времени, а также на опросах таких свидетелей, которые благодаря своему профессиональному опыту хорошо знают этот конкретный суд и его судей — адвокатов по уголовным делам, судебных репортеров и сотрудников службы пробации. Эйзенштадский судья дает понять, что результатом таких опросов являются только свидетельства, основанные на слухах, в истинности которых возникают большие сомнения, но, по моему мнению, использованные г-ном Прагером методы сами по себе не могут считаться нарушением стандарта надлежащей журналистской осмотрительности.
Тот аргумент, что г-н Прагер самолично не присутствовал на судебных заседаниях под председательством судьи Й., звучит неубедительно, ибо — если только не трактовать неправильно краткое изложение как фактические утверждения о судье Й. — нигде в статье г-на Прагера не критикуется манера судьи Й. вести судебные заседания. Пожалуй, есть лишь одно исключение — краткий рассказ об увещевании быть лаконичным (см. пункт 10 выше), но я не думаю, что журналиста можно обвинить в нарушении должной осмотрительности, если он руководствовался при этом рассказом того самого адвоката, к которому было обращено это увещевание, особенно с учетом того, что оно полностью соответствовало тому корпоративному духу, который наблюдал он сам и о котором ему рассказывали многие другие свидетели.
15. Это приводит меня еще к одному ключевому моменту. Эйзенштадский судья установила «очевидность» того, что г-н Прагер действовал со злым умыслом опорочить судью Й. Она пошла дальше и назвала злой умысел г-на Прагера «усиленным». Однако единственными ее обоснованиями было то, что образовательный уровень г-на Прагера выше среднего и, более того, он — опытный журналист. Таким образом, продолжает она далее, г-н Прагер должен был отдавать себе отчет в том, что пять отрывков касательно судьи Й. были излишне негативными и должны были произвести соответствующий эффект.
А это, по моему мнению — критерий, с которым невозможно согласиться. Не буду отрицать, что бывают случаи, когда одного лишь высказывания о поименованном лице оказывается достаточно, чтобы вынести заключение, что оно сделано со злым умыслом опорочить. Однако несовместимо с правом на свободу выражения мнения делать такой вывод на основании формулировок всего лишь пяти изолированных отрывков из длинной статьи в серьезном журнале по вопросу, представляющему большой общественный интерес. Не говоря уже об одностороннем истолковании этих пяти отрывков, лежащем в основе оспариваемого заключения, просто нельзя допустить, чтобы одной лишь формулировки критического комментария по вопросу, представляющему большой общественный интерес, было достаточно для того, чтобы квалифицировать этот комментарий как сделанный со злым умыслом опорочить. Это означало бы, что суды могли полностью игнорировать стремление автора инициировать общественную дискуссию; это означало бы, что de facto во внимание принимались бы только интересы истца, а свобода выражения мнения была ограничена до недопустимой степени. Напоминаю, что «статья 10 защищает не только содержание высказываемых идей и информации, но также и форму, в которой они сообщаются»[27]. По этим причинам я считаю, что по меньшей мере там, где речь идет о критическом комментарии по вопросу, представляющему большой общественный интерес, даже очень преувеличенные высказывания и язвительные описания сами по себе не оправдывают вывода о наличии злого умысла опорочить.