ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 25.11.2019
Просмотров: 981
Скачиваний: 1
Саломея. Я Саломея, дочь Иродиады, царевна Иудейская.
Иоканаан. Прочь! Дочь Вавилона! Не приближайся к избраннику Господню. Твоя мать наполнила землю вином своих злодеяний, и крик грехов ее достиг ушей Господних.
Саломея. Говори еще, Иоканаан. Твой голос пьянит меня.
Молодой сириец. Царевна! Царевна! Царевна!
Саломея. Говори еще. Говори еще, Иоканаан, и скажи мне, что мне делать.
Иоканаан. Не приближайся ко мне, дочь Содома, закрой лучше покрывалом твое лицо, посыпь главу твою пеплом и беги в пустыню искать Сына Человеческого.
Саломея. Кто это Сын Человеческий? Он так же красив, как ты, Иоканаан?
Иоканаан. Прочь! Прочь! Я слышу во дворце взмахи крыльев ангела смерти.
Молодой сириец. Царевна, я молю тебя, вернись!
Иоканаан. Ангел Господень, зачем ты здесь с мечом своим? Что ищешь ты в этом нечестивом дворце?.. Не настал еще день того, кто умрет в серебряной одежде.
Саломея. Иоканаан!
Иоканаан. Кто говорит?
Саломея. Иоканаан! Я влюблена в твое тело! Твое тело белое, как лилия луга, который еще никогда не косили. Твое тело белое, как снега, что лежат на горах Иудеи и нисходят в долины. Розы в саду аравийской царицы не так белы, как твое тело. Ни розы в саду царицы аравийской, благоуханном саду царицы аравийской, ни стопы утренней зари, скользящей по листьям, ни лоно луны, когда она покоится на лоне моря... Нет ничего на свете белее твоего тела. Дай мне коснуться твоего тела!
Иоканаан. Прочь, дочь Вавилона! Через женщину зло пришло в мир. Не говори со мной. Я не хочу слушать тебя. Я слушаю только слова Господа Бога.
Саломея. Твое тело отвратительно. Оно как тело прокаженного. Оно точно выбеленная стена, по которой прошли ехидны, точно выбеленная стена, где скорпионы устроили свое гнездо. Оно точно выбеленная гробница, которая полна мерзостей. Оно ужасно, оно ужасно, твое тело!.. Я в твои волосы влюблена, Иоканаан. Твои волосы похожи на гроздья винограда, на гроздья черного винограда, что висят в виноградниках Эдома в стране эдомитов. Твои волосы, как кедры ливанские, как высокие кедры ливанские, что дают тень львам и разбойникам, которые хотят днем скрыться. Длинные черные ночи, ночи, когда луна не показывается, когда звезды боятся, не так черны. Молчание, живущее в лесах, не так черно. Нет ничего на свете чернее твоих волос... Дай мне коснуться твоих волос.
Иоканаан. Прочь, дочь Содома! Не прикасайся ко мне. Нельзя осквернять храм Господа Бога.
Саломея. Твои волосы ужасны. Они покрыты грязью и пылью. Они как терновый венок, что положили тебе на лоб. Точно узел черных змей, которые вьются вокруг твоей шеи. Мне не нравится твоя шея. Мне не нравятся твои волосы... Я в рот твой влюблена, Иоканаан. Он как алая перевязь на башне из слоновой кости. Он как гранат, разрезанный ножом из слоновой кости. Цветы граната, что цветут в садах Тира,- более красные, чем розы,- не так красны.
Красные крики боевых труб, возвещающие прибытие царей и внушающие страх врагам, не так красны. Твой рот краснее, чем ноги тех, что мнут виноград в давильнях. Он краснее, чем ноги голубей, которые живут в храмах и которых кормят священники. Он краснее, чем ноги того, кто возвращается из леса, где он убил льва и видел золотистых тигров. Твой рот, как ветка коралла, что рыбаки нашли в сумерках моря и которую они сберегают для царей. Он точно киноварь, что моавитяне находят в рудниках Моавии и которую цари отнимают у них. Он как лук персидского царя, выкрашенный киноварью и с рогами из кораллов. Нет ничего на свете краснее твоего рта... Дай мне поцеловать твой рот.
Иоканаан. Никогда! Дочь Вавилона! Дочь Содома, никогда!
Саломея. Я поцелую твой рот, Иоканаан. Я поцелую твой рот.
Молодой сириец. Царевна, царевна, ты как цвет мирты, ты голубка из голубок, не смотри на этого человека, не смотри на него! Не говори ему таких вещей. Я не могу это вынести... Царевна, царевна, не говори ему таких вещей.
Саломея. Я поцелую твой рот, Иоканаан.
Молодой сириец. А!
(Он убивает себя и падает между Саломеей и Иоканааном).
Паж Иродиады. Молодой сириец убил себя! Молодой начальник убил себя! Тот, кто был моим другом, убил себя! Я подарил ему маленькую коробочку благовоний и серьги, сделанные из серебра, а он теперь убил себя! Ах, не предсказывал ли он, что случится несчастье... Я сам предсказал это, и оно случилось. Я знал, что луна искала мертвого, но я не знал, что его искала она. Ах, зачем я не скрыл его от луны? Если бы я скрыл его в пещере, она бы не увидала его.
Первый солдат. Царевна, сейчас молодой начальник убил себя.
Саломея. Дай мне поцеловать твой рот, Иоканаан.
Иоканаан. И не страшно тебе, дочь Иродиады? Не говорил ли я тебе, что я слышал во дворце взмахи крыльев ангела смерти, и не явился ли ангел этот?
Саломея. Дай мне поцеловать твой рот.
Иоканаан. Дочь прелюбодеяния, есть один человек, который может спасти тебя. Это Тот, о Котором я говорил тебе. Иди ищи Его. Он в лодке на море Галилейском и говорит к Своим ученикам. Стань на колени на берегу моря и зови Его по имени. Когда Он придет к тебе,- Он приходит ко всем, кто зовет Его,- прострись у ног Его и проси прощения грехам твоим.
Саломея. Дай мне поцеловать твой рот.
Иоканаан. Будь проклята, дочь кровосмесительницы матери, будь проклята.
Саломея. Я поцелую твой рот, Иоканаан.
Иоканаан. Я не хочу тебя видеть, я не буду смотреть на тебя. Ты проклята, Саломея, ты проклята.
(Он спускается в водоем).
Саломея. Я поцелую твой рот, Иоканаан, я поцелую твой рот.
СЕМІНАР 3
ОРГАНІЧНЕ ПОЄДНАННЯ ТРАДИЦІЙНОГО І НОВАТОРСЬКОГО У ТВОРЧОСТІ АКУТАГАВА РЮНОСКЕ.
-
«Неореалізм» у творчості Акутагави Рюноске. Критика «натуралістиного» методу. Подія як інструмент психологічного аналізу у оповіданнях Акутагави Рюноске.
-
Історичне тло та квазіісторизм у прозі Акутагави Рюноске.
-
Екзистенційна проблематика та притчевість оповідання «У хащі».
-
Оповідання «У хащі» - віртуозність побудови сюжету; відвертий алогізм високого художнього рівня.
-
«Хусточка» - проблема співвідношення життя і мистецтва.
-
Оповідання-притча «Павутинка» - художня майстерність з моральним підтекстом.
Підготуйте close reading наступних уривків:
1. Профессор удивился тому, что смерть главы государства оплакивают даже дети. Но это заставило его задуматься не только над отношениями между царствующим домом и народом. На Западе его, японца, приверженца бусидо, постоянно поражала непривычная для его восприятия импульсивность европейцев в выражении чувств. Смешанное чувство недоверия и симпатии, которое он в таких случаях испытывал, он до сих пор не мог забыть, даже если бы хотел. А теперь профессор сам удивлялся тому, что дама не плачет. Однако за первым открытием немедленно последовало второе. Это случилось, когда от воспоминаний об умершем юноше они перешли к мелочам повседневной жизни и вновь вернулись к воспоминаниям о нем. Вышло так, что бумажный веер, выскользнув из рук профессора, упал на паркетный пол. Разговор не был настолько напряженным, чтобы его нельзя было на минуту прервать. Поэтому профессор нагнулся за веером. Он лежал под столиком, как раз возле спрятанных в туфли белых таби гостьи. В эту секунду профессор случайно взглянул на колени дамы. На коленях лежали ее руки, державшие носовой платок. Разумеется, само по себе это еще не было открытием. Но тут профессор заметил, что руки у дамы сильно дрожат. Он заметил, что она, вероятно, силясь подавить волнение, обеими руками изо всех сил комкает платок, так что он чуть не рвется. И, наконец, он заметил, что в тонких пальцах вышитые концы смятого шелкового платочка подрагивают, словно от дуновения ветерка. Дама лицом улыбалась, на самом же деле всем существом своим рыдала.
2. Когда он ушел, всюду кругом стало тихо. Нет, не всюду - рядом еще слышались чьи-то рыдания. Снимая с себя веревку, я внимательно прислушался. И что же? Я понял, что это рыдаю я сам. (Третий раз долгое молчание.)
Наконец я с трудом отделил свое измученное тело от ствола. Передо мной блестел кинжал, оброненный женой. Я поднял его и одним взмахом вонзил себе в грудь. Я почувствовал, как к горлу подкатил какой-то кровавый клубок, но ничего мучительного в этом не было. Когда грудь у меня похолодела, кругом стало еще тише. О, какая это была тишина! В этой горной роще не щебетала ни одна птица. Только на стволах криптомерий и бамбука горели печальные лучи закатного солнца. Закатного солнца... Но и они понемногу меркли. Уже не видно стало ни деревьев, ни бамбука. И меня, распростертого на земле, окутала глубокая тишина.
И вот тогда кто-то тихонько подкрался ко мне. Я хотел посмотреть, кто это. Но все кругом застлал сумрак. И кто-то... этот кто-то невидимой рукой тихо вынул кинжал у меня из груди. В тот же миг рот у меня опять наполнился хлынувшей кровью. И после этого я навеки погрузился во тьму небытия.
СЕМІНАР 4.
ВІДРОДЖЕННЯ ТРАДИЦІЙНОЇ КРАСИ У ТВОРЧОСТІ КАВАБАТИ ЯСУНАРІ – ЕСТЕТИЧНЕ ПРОЧИТАННЯ РОМАНІВ «ДАВНЯ СТОЛИЦЯ» ТА «ТИСЯЧА ЖУРАВЛІВ».
Роман «Давня столиця» - опорні пункти для аналізу:
-
Естетика світу речей у романі
-
Побутові коди, семантичні паралелі одяг – тіло – душа – Інший)
-
Дзеркальність і двійництво – мотив сестер-близнючок
-
Людина-природа як синкретичний символічний зв’язок. Проаналізуйте образ фіалок на старому клені, його місце у розгортанні подієвості, його символічне значення.
-
Паралелі з хайку в образності та композиції роману
Чайна церемонія як ключовий топос у романі Кавабати Ясунарі «Тисяча журавлів»:
-
Подієвість – навколо неї розгортаються події
-
Естетика та етика чайної церемонії – суть істинної краси, естетика речей
-
Психологія – через чайний обряд можна зрозуміти характери людей, їх взаємостосунки
-
Проблематика – втрата ідеалів істинної краси, виродження ритуалу, втрата його первинного сенсу – ритуал перестає бути актом духовного очищення – бездуховність людей і загроза зруйнувати основу краси.
М.П.Герасимова. Образы вещей в произведениях Кавабата Ясунари
Кавабата Ясунари (1899-1972) признан и у себя на родине, и за ее пределами непревзойденным в XX веке мастером в умении тонко и эмоционально выразить «суть японской души»1.
Суть души любого народа — это духовные и нравственные ценности, сформировавшиеся на основе традиционного взгляда на мир, на понимание жизни, смерти, времени, пространства, природы, человека. Именно миропонимание или, словами В. Белинского, «манера понимать вещи» отличает один народ от другого и обусловливает специфику его образа жизни, культуры, искусства Именно миропонимание японцев выразил Кавабата в своих многочисленных романах, рассказах, эссе. Неудивительно поэтому, что в его творчестве можно найти ответ на любой вопрос, касающийся того или иного аспекта японского менталитета. Это относится и к характерному для японцев отношению к вещам, к пониманию их роли и места, которое они занимают в жизни людей. В большей или меньшей степени вещи «участвуют» во всех произведениях Кавабата Ясунари, но осмысление культуры вещи как проблема стоит в романе «Тысяча журавлей».
Специфику отношения к вещи в Японии обусловили те аспекты миропонимания, согласно которым выявление прекрасной сути всего, с чем человек сталкивался в жизни, будь то предмет, явление или дейстствие человека с тем или иным предметом», дают и словари архаизмов. Интересно отметить, что в качестве «основных чувств, которыми человек наделен от Природы», называются восторг, печаль и сочувствие.
Именно «сочувствие» (насакэ) издавна считалось одним из наиболее естественных чувств человека: толковые словари современного японского языка, раскрывая смысл понятия ниндзё (букв, «человеческие чувства»), наряду с чувством любви, печали и восторга также называют сочувствие. Более того, в старину сочувствие (насакэ) было синонимом «изысканной, утонченной души» (фурю-на кокоро).
В подтверждение подобного понимания насакэ можно привести одну из новелл «Исэ моногатари», в которой говорится о том, что некто Ари-вара Юкихира, человек, обладающий чувством насакэ, готовясь к приему гостей, поставил в вазу необычный цветок глицинии. Извивающийся, гибкий стебель был почти 3 сяку 6 сун, т.е. более метра (Насакэ ару хито нитэ, камэ-но наха-ни аясики фудзи-но хана арикэри. Хана-но синои сансяку року сун бакаринаму арикэри).
Цветок со стеблем длиною более одного метра действительно редок и удивителен. Можно предположить, что автор, говоря о хозяине как о человеке, обладающем чувством насакэ, имел в виду тонкость его чувств, позволившую увидеть в столь длинном, изгибающемся стебле особую женственную изысканность, отличающую глицинию от других цветов. И взволнованный, он не стал обрезать стебель. Словом, насакэ — это чувство, питающее аварэ.
«Сочувствие» как основное свойство японской души рассматривает и Кавабата Ясунари. В эссе «Красотой Японии рожденный» он приводит в пример стихи поэта Мёэ как «исполненные теплого, глубокого, нежного сочувствия к природе, а стало быть, и к человеку» и называет их «песней глубокочувствующего, полного доброты и сочувствия японского сердца».
Понятно, что когда сочувственное отношение ко всему окружающему становится нормой и чуткость во всех ее проявлениях считается одним из главных достоинств (что, к слову сказать, дает основание рассматривать моно-но аварэ не только как эстетическую, но и как нравственную категорию), зарождается и стремление увидеть невидимое, услышать неслышимое, понять на уровне чувств и ощущений суть предмета ли, явления ли, которой они наделены от природы. Отсюда особое внимание к рисунку древесины, форме камня, цвету песка, или глины и тл. Логично было бы предположить, что, прежде чем сделать вещь, японец «душой» отзывался на природную суть материала и, мастеря тот или иной предмет, стремился выявить ее. Таким образом, изготовление чего бы то ни было всегда являлось творческим актом, целью которого было выявление красоты, заложенной природой, а готовая вещь всегда была единственной в своем роде, неповторимой, как сама природа. От того воспринималась она не только утилитарно, но и как некий образ, значимый сам по себе. Можно сказать, что высокая художественность изделий традиционных ремесел, позволяющая говорить о том, что в Японии не было четкой границы между ремеслом и искусством, объясняется именно тем, что изготовление любой вещи не было механическим процессом, а всегда было своего рода творчеством.
Подобно тому как моно-но аварэ не только эстетическая, но и нравственная категория, поскольку предполагает как необходимый компонент насакэ, вещь, изготовленная человеком, — это всегда принадлежность не только физического, но и духовного мира, это своего рода связующее звено между природой и человеком. Она воспринимается не просто как полезный предмет, но и как предмет, несущий в себе красоту природы, выявленную мастером, эмоциональный отклик которого также запечатлен в ней. Отсюда не только бережное отношение к вещи, но и интерес к ее биографии — кем была изготовлена, кто пользовался, как долго, — характерный для многих японцев по сей день в отношении рукотворных предметов.