ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 25.11.2019
Просмотров: 985
Скачиваний: 1
Вещи связывают всех, кто с ними соприкасался, а организующим началом в этой всеобщей взаимосвязанности является природа, воспринимаемая как вечное и бесконечное олицетворение красоты и гармонии.
В этом смысле вещи сопоставимы со стихами, которые, по мнению Мотоори Норинага, служат установлению взаимопонимания между людьми. Стихи рождаются в результате пережитого человеком сильного и глубокого чувства, стало быть, стихами люди открывают друг другу сердца и делятся моно-но аварэ, породившим их.
Однако если человеческие чувства есть явление природы, как это следует из синтоистского миропонимания, то, выражая чувства в стихах, люди тем самым открывают друг другу одну из граней природы и в этом смысле мало чем отличаются от тех мастеров, которым удается в творческом акте открыть другую грань природы. Таким образом, как уже говорилось, вещь, рожденная в процессе, цель которого выявить заложенную природой прекрасную суть, превращается в связующее звено в системе человек—природа В таком случае понятно, что и отношение к изделию рук человеческих могло быть только бережным и уважительным, что вовсе не означало, что им нельзя пользоваться. Напротив, занимая определенное место в жизни человека, вещь, как и весь его образ жизни, «вписывалась» в круговорот времен года, что, в свою очередь, обеспечивало гармоническую взаимосвязанность человека, природы и всего окружающего мира
Позднее, когда многие мировоззренческие устои были переосмыслены в контексте буддийских идей, и в особенности идеи Небытия и непознаваемости Истины, вещи «заговорили» по-иному.
Вещь, будучи предметом реального, феноменального мира, теперь воспринималась как передающая информацию универсального порядка, подобно тому как через Бытие являет себя Небытие. Это не значит, что вещь утратила значение связующего звена в системе человек-природа, но так же как понятие природы стало отождествляться с Универсумом, с Сокровенной Сущностью, которая все объемлет и во всем присутствует (в особенности после того, как учение Дзэн пустило глубокие корни в сознании японцев), вещь начала восприниматься как знак, дающий возможность интуитивно постичь не поддающееся постижению в логических категориях. Вещь стала играть роль образа, позволяющего приблизиться к постижению Истины, когда «индивидуальность исчезает в бездонной глубине вечности» .
Выражение в образах красоты мгновения, тонущего в Вечности, обусловило ту философскую поэтичность, которая пронизывает все классическое японское искусство, а также искусство, которое развилось в преемственной с ним связи, и образы вещей при этом играют не последнюю роль.
Следовательно, для японца издавна вещь значима сама по себе, поскольку, с одной стороны, является связующим звеном в системе человек—природа, а с другой — это знак, при помощи которого можно почувствовать неявленное, истинное бытие, которое принято называть Небытием. Этим объясняется особое внимание японцев к вещам вообще: «обдуманное» использование их в быту (вещь должна соответствовать не только месту и случаю, но и времени года), восприятие вещи как образа, выражающего ту или иную мысль или чувство. Иными словами, японцам издавна был понятен язык вещей, о чем свидетельствуют их быт, искусство и литература В произведениях Кавабата Ясунари, которые оставляют в душе каждого прочитавшего их, равно исследователя японской культуры или просто заинтересованного читателя, такое же впечатление, как японская поэзия или живопись, вещи также изображены как значимые элементы в жизни человека, способные открывать ему особую красоту и снимать ограничения со времени.
В произведениях Кавабата фигурируют лакированные подносы, чашки для чая, глиняные и инкрустированные серебряными птицами и цветами чайники, гребни для волос, вазы, шкатулки, женские пояса оби с различными узорами и многое другое.
Вещи у Кавабата, так же как во множестве произведений других писателей, и восточных и западных, выступают как детали обстановки, проясняющие ее смысл, воспроизводящие атмосферу происходящего, или служат косвенными характеристиками героев. Однако у Кавабата вещи могут быть также носителями авторской идеи и даже самостоятельными «действующими лицами», участвующими в повествовании.
Кроме того, «введение» в повествование образа вещей создает в произведениях Кавабата своеобразный «живописный» или эмоциональны*1 эффект, благодаря тому что вещи показаны через призму «японского видения», а именно: веер отражается в черном лакированном подносе («Мастер»); красная чашка для чая ярко выделяется на фоне черных волос девушки, склонившейся в поклоне («Тысяча журавлей»); в старинную бронзовую вазу с узким горлышком поставлены белые и черные лилии; пояс для кимоно, на котором вытканы четыре благородных растения — орхидея, бамбук, слива и хризантема, не только красив, но и напоминает о круговороте времен года и ценен тем, что его можно носить круглый год, а не только в соответствующий сезон («Стон горы») и т.п.
Можно было бы привести множество подобных примеров, когда деталь быта, показанная в определенном ракурсе, смысловом или чисто зрительном, придает особый смысл эпизоду, который запечатлевается в памяти как живописная картина.
Так, в романе «Тысяча журавлей», в котором, как уже говорилось, наиболее полно проявляется многоплановое осмысление культуры вещи, свойственное Кавабата, есть эпизод, в котором рассказывается о том, как юная героиня совершает чайное действо с алой фукуса в руках. Салфетка для чайной церемонии (фукуса) обычно бывает белой, и подобная деталь в описании не остается не замеченной читателем. Она становится цветовым пятном в картине, запечатлевающейся в его воображении, являясь в то же время косвенной характеристикой героини. Кроме того, Кавабата рассказывает об этом высоким поэтическим слогом, и эпизод, не имеющий прямого отношения к сюжету, приобретает особую художественную значимость: «Комната была слишком светлой для того, чтобы совершать в ней чайное действо, но от этого сияние юности, исходящее от девушки, только усилилось. Алая фукуса в ее руках не выглядела вычурной, напротив, она также вызывала ощущение юной свежести. Казалось, руки девушки вдыхали жизнь в распускающийся цветок».
Можно привести и эпизод из романа «Стон горы», в котором говорится о том, что героиня ставит цветы клевера в керамическую вазу сигараки. Этот факт не имеет смыслового значения и никак не связан с событиями, происходящими в романе. Но Кавабата не ограничивается сообщением о том, что свежесорванные цветы ставят в вазу. Он уточняет: в вазу сигараки, Сигараки — один из самых старых видов керамики. Тому, кто знает, что изделия сигараки, обычно разных оттенков серого Цвета, достаточно прочные, с грубой, шероховатой поверхностью, понятна особая красота, заключенная в сочетании вазы с неброскими цветами Клевера, нежность и цвет которых подчеркиваются фактурой и цветом ^ы. Таким образом, благодаря, казалось бы, не имеющему особого значения уточнению, внимание читателя фиксируется на факте, который Превращается в образ, происходит художественное отражение краткого мига действительности, когда предметы, сочетаясь друг с другом, складываются в картину, достойную любования.
Подобные «картины» занимают в корпусе произведений Кавабата определенное место, подобно декоративной детали интерьера, которая имеет самостоятельное значение, но в целом, сочетаясь с другими элементами, определяет стиль и эмоциональную атмосферу. Они запоминаются, как японские танка или хайку, о которых говорят, что это лучший способ остановить мгновение, «зафиксировать» внезапно открывшуюся красоту или ощутить единство мига и Вечности. Известно, что в Японии считают «живопись зримой поэзией, а поэзию — живописью слов»3. О Кавабата Ясунари также можно сказать, что он «живописует словами», создавая в своих произведениях зримые поэтические образы, придающие всему произведению особую эмоциональную и идейную окраску.
Помещая предметы в определенную обстановку, сочетая их друг с другом, Кавабата складывает их в картины, не только достойные любования, но и несущие в себе определенный философский или поэтический смысл. Так, в «Тысяче журавлей» есть эпизод, в котором говорится о висячей цветочной вазе из тыквы, на которой еще сохранилась облупившаяся печать мастера. «Смуглая, будто покрытая потемневшим от времени красным лаком», она сама по себе способна вызвать у японцев, высоко ценящих налет времени на вещах, благоговейный трепет. Кавабата показывает вазу висящей в нише токонома с поставленным в нее «простеньким, скромным, темно-фиолетовым цветком повилики». Используя предмет, в данном случае вазу из тыквы, Кавабата не просто «рисует» картину, но создает образ, имеющий определенный подтекст: тыкве триста лет, а повилика цветет всего один день, но и вещь и растение проходит свой Путь, имеет свою судьбу, переживаемую в течение определенного времени. Так Кавабата выражает хорошо известную на Востоке мысль о том, что все должно пройти свой собственный Путь — путь саморазвития, свой Дао, и относительность длительности времени, которое уходит на то, чтобы пройти его, говорит лишь о том, что «время одно для всех, но всё и все через Время проходят по-своему». Философский смысл этого эпизода подтверждают раздумья героя: «„В вазе из тыквы, которой рке триста лет, стоит цветок повилики, который проживет не более одного дня", — думал Кикудзи. Действительно, в таком сочетании больше красоты и смысла, чем когда в кувшин сино, которому также триста лет, ставят огромный букет цветов в европейском духе».
В романе «Тысяча журавлей», в котором вещи наравне с героями являются действующими лицами в повествовании, Кавабата делает акцент на том, что жизни героев и вещей — прекрасных предметов чайной утвари, соотносятся, как цветок повилики и старая тыква: старинные чашки, кувшины, единой невидимой нитью связывающие всех героев романа, переплетают воедино прошлое и настоящее, а время, в течение которого они принадлежали тем или иным лицам, по сравнению с их возрастом «всего лишь тень промелькнувшего на мгновение легкого облачка».
Предметы начинают «участвовать» в повествовании с первых же страниц романа В самом начале появляется чашка орибэ с побегом папоротника. Орибэ — это стиль чайной утвари и интерьера чайной комнаты, названный по имени мастера чайного действа Фурута Орибэ (1544-1615), лучшего ученика знаменитого Сэн-но Рикю, с именем которого связывается становление классической формы японского чайного действа, что и отмечают герои во время беседы. Таким образом, как бы обозначается «родословная» чашки. Затем следует ее описание: «Черная орибэ. С .одной стороны нанесена белая глазурь. По белому фону черным же нарисованы побеги папоротника». Далее дается «характеристика»: чашка вызывает ощущение, подобное тому, которое возникает в горной местности, ее можно считать одной из лучших чашек, предназначенных для пользования весной. Затем становится известно, что к моменту начала повествования чашка уже проделала путь от покойного супруга одной из героинь к отцу героя, который передал ее устроительнице чайной церемонии. «Двое из них — г-н Оота и отец Кикудзи, уже умерли, а две женщины присутствуют на чайной церемонии». На чайной церемонии, с которой начинается роман, прелестная Юкико (будущая жена главного героя) в присутствии этих двух женщин, которым также предстоит сыграть роковую роль в его жизни, подает в ней ему чай. Так чашка «вводится в действие».
В конце романа по воле героя, запутавшегося в сложных перипетиях человеческих отношений, чашка через торговца чайной утварью переходит в руки «не омраченного воспоминаниями обладателя». То же самое происходит с прекрасным кувшином сино , у которого такая же судьба, как у чашки орибэ.
За описанием кувшина сино — «изящный, цилиндрической формы», «под белой глазурью проступает легчайший, едва приметный багрянец» — следует его «характеристика»: «...кажется, что от него исходит тепло и какая-то нежность». Когда герой впервые видит кувшин, в нем стоят белые розы и бледные гвоздики (опять «картина»!). Он получает его в подарок от дочери возлюбленной своего отца, к которой и сам не смог остаться равнодушным и которую не может забыть даже после счастливой, казалось бы, женитьбы на другой. Когда кувшин попадает в руки той лее устроительницы чайной церемонии, грубой и корыстолюбивой женщины, герой думает о том, что и этому кувшину, спустя несколько столетий после того как он был изготовлен, суждено было стать участником событий, происходящих в жизни героев романа, и решает, что этот кувшин должен уйти в неизвестность, исчезнуть, чтобы люди могли воспринимать его прелесть, не думая о сложных и запутанных переплетениях судеб.
В повествовании участвует и чашка сино — «белая, у верхнего края — легкий красно-коричневый налет, похожий на след губной помады. На чашке нарисованы синевато-черные листья травы». Простой рисунок, от которого веет свежестью, и строгая форма чашки заглушают в герое нездоровые мысли, вызванные ассоциацией со следом губной помады.
Эта чашка сино «с холодным и в то же время полным внутреннего жара блеском» появляется рядом с простой, без рисунка керамической чашкой карацу, на которой «сквозь синеву с легким абрикосовым налетом проступают багровые блики». В чашке карацу есть что-то твердое, мужественное. Поставленные рядом, они словно оживают, и резко бросается в глаза, что одна из них мужская, а другая — женская. «Чашки, изготовленные триста-четыреста лет назад, излучают здоровье, в их облике нет ничего, что вызывало бы болезненные фантазии, хотя в них чувствуется напряженная жизнь, и даже страсть».
«Смотришь на эту чашку и не думаешь, что у ее владельца могли быть грехи». Может быть, именно в том и состоит «судьба» этой чашки карацу, чтобы отпускать грехи, очищать, тогда как судьба другой чашки — чашки сино, усугубившей чувство стыда за содеянное, — быть разбитой.
Рассказывая о том, какой путь проделала та или иная утварь, какие страсти разгорались вокруг нее и в связи с ней, Кавабата стремится, как уже говорилось, подчеркнуть самоценность каждой вещи, необходимость воспринимать ее как таковую, исходя из того сокровенного, что заложено в ней самой, а не связывать ее с событиями и личными переживаниями. «Кикудзи, выпив чай, некоторое время любовался чашкой. Это была черная орибэ. На белой глазури с передней стороны черным же изображены побеги папоротника.
— Этот побег папоротника вызывает ощущение горной местности, не правда ли? Чашка хороша для ранней весны. Ваш отец нередко пользовался ею. Сейчас она не по сезону, просто хотелось подать ее вам...
— Ну что вы, отец владел этой чашкой совсем недолго, и это ничего ей не прибавляет. Это же чашка, которой пользовались во время чайных церемоний с эпохи Момояма, когда жил Рикю. В течение нескольких столетий множество людей передавали ее друг другу. То, что когда-то она принадлежала моему отцу, не имеет никакого значения, — ответил Кикудзи».
В другом эпизоде в ответ на просьбу одной из героинь разбить чашку, вызывающую неприятные воспоминания, герой отвечает: «Эта чашка сино родилась в старинной печи. Лет триста-четыреста назад! Может быть, сначала в нее клали соленья или что-нибудь еще или просто ставили на край стола6, и вовсе не думали пить из нее ни чай, ни что-либо другое. Даже если когда-то это была вещь, которой пользовались, не задумываясь о ее назначении, она все равно пришла к нам из далекого прошлого! Значит, ее бережно хранили и передавали друг другу. А может быть, кто-то брал ее с собой в дальнюю дорогу. Нельзя ее разбивать из-за вашей прихоти» [6, с. 132].
Еще настойчивее мысль о самоценности вещи звучит в эпизоде, где речь идет о кувшине сино: «Прохладная и в то же время излучающая тепло поверхность кувшина сино напомнила Кикудзи госпожу Оота Однако в этом не было того мрака или уродства, что зовется грехом, поскольку кувшин был подлинным шедевром» [6, с. 134]7.