ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 25.11.2019
Просмотров: 980
Скачиваний: 1
Герой романа неоднократно говорит о том, что чашки имеют «свою судьбу и свою собственную прекрасную жизнь». Поэтому они должны принадлежать тем, кто не омрачен воспоминаниями, чья ассоциативная память не вызывает горьких чувств при взгляде на них и кто способен воспринимать каждую из вещей саму по себе: «Чашка должна расстаться с нами и стать пропавшей без вести. Такая уж ей выпала судьба», — заключает он в конце романа.
Назначение вещи Кавабата видит не только в том, чтобы быть полезным предметом, который к тому же доставляет эстетическое удовольствие, но и в том, чтобы, «по-своему проходя через Время», снимать с него ограничения, соединяя живых и мертвых. Так, в «Тысяче журавлей» об одной из чашек говорится, что она «перешла от господина Оота к его вдове. От вдовы Оота к отцу Кикудзи, а от него к Тикако. Двое мужчин, владевших ею, умерли. А две женщины сидели здесь рядом» . То же самое сказано и о кувшине сино: «Вещь, что служила цветочной вазой, перед урной с прахом госпожи Оота теперь использовалась по назначению. Эта вещь, которую не раз держала в руках госпожа Оота, сейчас была в руках у Куримото Тикако. После смерти госпожи Оота она перешла в руки ее дочери, а затем была передана Кикудзи». В обоих случаях герой думает о том, что у посуды «удивительная» (кикэй-на) или странная (мё-на) судьба, и под конец приходит к выводу: «Впрочем, то же самое можно сказать о любом предмете чайной утвари».
Мысль о том, что вещи соединяют живых и мертвых, снимая тем самым ограничения со времени, четко прослеживается не только в отношении чайной утвари (роман «Тысяча журавлей»), но и в отношении многих других предметов. В романе «Стон горы», например, фигурирует фуросики — платок, в который увязывают вещи. Ему более ста лет. Дочь героя, уйдя от мужа, возвращается в дом отца с фуросики, в котором уносила вещи, выходя замуж. Но «история» его уходит в прошлое еще дальше: с этим фуросики ее мать пришла в дом к герою, став его женой. А ей он достался после смерти сестры вместе с карликовым кленом, за которым ухаживала сестра, в которую герой был влюблен. Этот фуросики, так же как чайная утварь, проходит через время по-своему, «стягивает воедино» прошлое и настоящее и соединяет живых и давно ушедших из жизни.
Таким образом, в отношении жизни вещей в произведениях Кавабата можно сказать следующее. Вводя в произведение образы вещей, Кавабата создает «живописные миниатюры», которые, хотя и не имеют непосредственного отношения к сюжету, украшают произведение в целом, определяя его тональность, подобно детали интерьера, которая создает эмоциональный настрой царящей в нем атмосферы.
Создание подобных «живописных миниатюр» можно отнести к особенностям художественного метода Кавабата Ясунари. Писатель таким образом, подобно поэтам хайку, «фиксирует» красоту, которая открылась «в данный момент в данном месте».
Не будет преувеличением сказать, что именно идея красоты и эфемерности человеческой жизни и всего земного, являющихся кратким мигом Истинно Сущего, Вечности, характерная для японского искусства с эпохи средневековья, пронизывает и творчество Кавабата Ясунари. Так же как в классических трехстишиях хайку, эта идея является «принципом самого видения и изображения мира, принципом выбора и объединения материала, принципом идеологической однотонности всех элементов в произведении... и может быть дана как более или менее отчетливый или сознательный вывод из изображаемого».
«Выбирая и объединяя материал», Кавабата использует прием, характерный для поэтов хайку, а именно сопоставляет планы «космический» и «реальный», благодаря чему «более или менее отчетливо» выражаются мысль о быстротечности и эфемерности земного и торжественная неизбежность Вечности. В «космическом» плане, соотносимом с Вечностью, символом ее является природа, бесконечный круговорот времен года В рамках «реального» плана, соотносимого с человеческими чувствами и поступками, с повседневной жизнью человека, с окружающими его предметами, реализуется сюжет.
«Реальный» план в произведениях Кавабата в высшей степени факту-рен, т.е. автору удается передать ощущение вещественного мира, окружающего героев, и в этом смысле его произведения также сопоставимы с классической литературой эпохи Хэйан (794—1185), и в первую очередь с «Записками у изголовья» Сэй Сёнагон. Считается, что в них она нарисовала «вещный мир своей эпохи».
Кроме того, и это, пожалуй, наиболее интересно, вещи в произведениях Кавабата могут быть самостоятельными «действующими лицами» наряду с героями произведений. В этом случае он особенно тщательно описывает их, рассказывает их историю, говорит о том, какое они производят впечатление и какие вызывают чувства, подчеркивая при этом, что у каждой вещи своя судьба и, вступая «в соприкосновение» с вещью, следует избегать собственных эмоциональных ассоциаций и воспринимать вещь саму по себе.
Наряду с этим образы вещей могут иметь символическое значение, привычное для японской культуры вообще, благодаря чему в произведение привносятся ассоциации, углубляющие авторскую идею.
Иными словами, в пространстве произведения Кавабата образы вещей играют ту же роль, что и в жизни японцев, т.е., имея свою собственную ценность и судьбу, каждая из них «вписана» в окружающую среду и в ход событий.
Любование живой плотью чайной утвари, имеющее место в романе, также говорит о ее самоценности. Именно таким должно быть, по мнению автора, отношение к вещи вообще, а тем более к утвари, используемой во время чайного действа Возникшая при взгляде на вещь ассоциация, считает Кавабата, мешает проникнуться чувством единства и безграничности мироздания, которое чайная утварь, как и само чайное действо, должна пробуждать в человеке.
Подтверждением справедливости подобного вывода можно считать признание самого Кавабата Ясунари, высказанное им в «программном» эссе «Красотой Японии рожденный»: «Было бы ошибкой искать в этом романе описание прелести ритуала и атмосферы, царящей во время чайной церемонии. Это произведение полно сомнений. Здесь есть и предостережение против той вульгарности, в которую впадают сегодня чайные церемонии». Одно из проявлений этой «вульгарности» и есть невозможность освободиться от собственных суетных эмоций и ощутить связь времен, вернее, «безвременье», знаками которого и являются вещи.
Возникновение собственных ассоциативных переживаний при соприкосновении с вещью говорит о неумении воспринять самое вещь, что противоречит традиционному пониманию мира, -на основе которого сформировалась японская культура Это не могло не вызвать сожаления у писателя, творчество которого развилось в преемственной связи с классическим наследием и в понимании которого гармонично связаны природа, человек и окружающие его вещи.
СЕМІНАР 5.
«ЗОЛОТИЙ ВІК» ЯПОНСЬКОЇ ПОЕЗІЇ: ПОЕТИЧНІ ШУКАННЯ ПОЧАТКУ – І ПОЛ. ХХ СТ.
-
Становлення нової японської поезії: поняття «нового стилю» – сінтайсі, провідні школи та напрямки.
-
Кітамура Тококу, Сімадзакі Тосон, Доі Бансуй: романтичні теми та мотиви у діалозі з традицією (аналіз поезій на вибір)
-
Жіноча чуттєвість і еротизм у поезії Йосано Акіко (аналіз поезій на вибір)
-
Символістська поетика Камбара Аріаке (аналіз поезій на вибір)
-
Експериментальна поезія і поетичний авангард. Кавадзі Рюко, Такахасі Сінкіті (аналіз поезій на вибір)
Підготовка до семінарського заняття передбачає ознайомлення з усіма поетичними текстами та обов’язковий аналіз трьох поезій різних напрямків за загальною схемою:
-
Формальні характеристики (використання та видозміна традиційних поетичних форм слідування канонам, їх трансформація, запозичення європейських віршових форм).
-
Композиція (смислові частини, їх розвиток, смисл поезії як єдине ціле)
-
Образність та символічні коди (віднаходження семантичних рядів та метафор та їх витлумачення)
Перечитайте розділи праці Ю. Лотмана «Анализ поэтического текста»:
Текст как целое. Композиция стихотворения http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Literat/Lotm/18.php
Текст и система http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Literat/Lotm/19.php
Спробуйте застосувати принципи тлумачення поетичного тексту, викоремлені вченим, до аналізованих поезій. Наскільки семіотична теорія Лотмана корелює з японською поезією початку ХХ століття?
Симадзаки Тосон. Проделки лисы (пер. А. Ввденский)
Росистую кисть винограда
Под вечер утащит лисица,
Что в тенях осеннего сада
От взгляда людского таится.
Пусть чувство мое - не лисица,
И пусть ты не гроздь винограда
Таясь от нескромного взгляда,
Украсть тебя сердце стремится
Симадзаки Тосон. Знаешь ли ты? (пер. А. Ввденский)
В песне унылой птицы осенней
Ноту звенящую
Слышишь ли ты?
Там, в глубине, под волнами прилива
Жемчуг таящийся
Видишь ли ты?
В сумраке ночи звезд отдаленных
Перемещение
Видишь ли ты?
В девичьем сердце музыку кото,
Нежные струны
Слышишь ли ты?
Симадзаки Тосон. Падает звезда (пер. А. Ввденский)
Из дому выйдя,
Стою у ворот,
Глядя в темное небо ночное.
Вижу, звезда
Умчалась в полет-
На свиданье с другой звездою?
Ёсано Акико (пер. И. Мотобрывцева)
* * *
В мире звезд мы были с тобой,
когда за пологом шептались до зари.
Но стали мы обычными людьми,
Как по подушке разметались
Бессонной ночью волосы мои.
Дои Бансуй (пер. А.Замилов)
НОЧЬ
Меркнет солнце одно,
Появляются солнц мириады когда...
Кроются тени, что близки и мелки,
Выходят все тени далеки когда...
Бури великого Духа
Летают над извечным морем когда...
Лев — царь пустыни — стряхнув
С шерсти росу, глаз откроет когда...
Волны смиряя, что в сердце,
Зорьку заждется мудрейший когда...
И мириады видений
Поэта окружат, летая, когда...
Ночь — этот таинства дух!
Словом тебя восхваляю!
НАДЕЖДА
Когда бушует в море ветер,
Владея белыми волнами,
Луна в ночи заходит в воду,
И вскоре воцарится темнота.
Тогда найдется звездный свет, что гонит
К тебе, небесной,
мою лодку.
Когда очнешься ото сна
О жизни нашей очень долгой
И возвратишься к мертвенной земле
Распустятся узы твоих терзаний.
Тогда найдется божий глас, ведущий
К тебе, в могиле,
мою душу.
Приняв корабль жизни в море
Скорби, беспокойства и мучений,
Дитя в пыли, ты плачешь даже
В сновиденье?
Ты терпишь, как пусть даже ветер или дождь
Несет зловещий шум на волнах
В бренный мир. Ты — сродни запаху
цветка.
Найдется слово у течения реки,
Спешащей сообщить: «Весна пришла
и в нашу бухту.»
Найдутся думы и у пламени,
Способного пылать.
Найдется откровение у облака,
Плывущего по небу,
Увещевание у бури,
заполуночь
Найдется и надежда в сердце человека.
ЗВЕЗДА И ЦВЕТОК
Сестер, воспитанных одними
Руками матери-природы,
Порою, путаясь, зовут:
Звездой — цветок небес
Цветком — звезду Вселенной.
Пусть друг от друга далеко
Однако, аромат их одинаков
звезда...цветок...
И очень просто посылают
Как только вечер наступает
Улыбки и манящее сиянье
цветок...звезда...
А если на заре белеют облака,
То вянет наш цветок небес.
О, глянь! Всего одна лишь капля
белая росы
Становится слезой...звезды.
ЛУНА НАД ЗАБРОШЕННЫМ ЗАМКОМ
В высоком замке праздник сакуры шумит.
Сакэ льют в чаши, чаши тень на стол бросают.
Ах! Где сейчас тот свет былой, что ране
Струился меж ветвями сосен вековых.
В весеннем форте иней землю обелил.
Удел! Кричат уж гуси, в небе пролетая.
Ах! Где сейчас тот свет былой, что ране
Сиял в мечах, готовых ворога сразить.
Так для кого мерцает неустанно
Полночная луна над замком старым?!
Там, за стеной, остались только травы,
Сосне поют одни лишь бури.
Нет перемен на небе, но наш мир
Пусть незаметно, но необратимо
Меняет отблеск от рассвета до упадка.
О, полночи луна заброшенного замка!
ПОЭТ
О, поэт! Сравню тебя с девицей,
Что хмельной любовью пробует напиться.
Она слышит нотки в звуках бури,
Смотрит на цветок, что взрос на пустыре.
О, поэт! Сравню тебя с ребенком
Что греха не знает, выйдя из пеленок.
Говорит его устами голос божий,
А в глазах царит заветная мечта.
О, поэт! Сравню тебя я с морем —
Многоцветным, многослойным...
Его волны бьются на просторе,
Но хранят в пучине жемчуга.
О, поэт! Сравню тебя с вулканом
Что над тучами подобен великану.
У него во лбу мерцают звезды.
Волны пламенны в груди бурлят.
О, поэт! Сравню тебя с луною
Что прохладным вечером выходит.
Оставаясь в поднебесье,
Вниз бросает тень на пыль земных дорог.
Китамура Тококу. Спящая бабочка (Пер. Н. И. Фельдман)
От дыханья осени сегодня утром
Изменилось как-то все кругом в природе
Тонки голоса цикад в ветвях деревьев
Грустны песни жужелиц в траве душистой
И в лесах
Даже диких уток крик стал тише, глуше
На лугах
Травы, листья и цветы затосковали.
Только бабочка одна... одна, бедняжка
На сломавшемся цветке, присев, уснула.
О, уже пришла, уже настала осень,
И осенний вид облек все в поднебесьи
Муравьи в испуге ищут где б укрыться
И, свернувшись, змеи заползают в норы.
И жнецы
Убирают рис с утра еще при звездах
Дровосеки
Забывают про луну, к зиме готовясь.
Бабочка, о, бабочка, бедняжка.
Как на сломанном цветке заснуть могла ты?
Но и сломанный цветок, тобой избранный
Станет уготованным богами ложем
Раннею весной ты в свет, блуждая, вышла
Вот, до осени кружилась в опьянении
По утрам.
С тысячи цветок росой ты насыщалась.
По ночам
Проходила ты сквозь сны без сновидений.
Если бы, вот, так, как есть уйдя в Нирвану,
Вместе с сломанным цветком тебе исчезнуть.
Кавадзи Рюко. Ноги дождя
Быстрые, быстрые
Ноги у дождя.
Через горы прыгают,
Через реки прыгают,
По полю бегут.
Длинные, длинные
Ноги у дождя.
Цапли им завидуют
«Что за ноги длинные!
С неба до земли».
Лёгкие, лёгкие
Ноги у дождя.
Лёгкие, звонкие.
Топ-топ-топ по зонтику,
По крыше топ-топ-топ.
Робкие, робкие
Ноги у дождя.
Только солнце выглянет,
Только небо вызвездит
Сразу убегут.
Горящие книги (пер. А.Долин, стихотворение навеяно впечатлениями от страшного пожара в Токио после Великого землетрясения 1923 г.)
Куда исчезло вчерашнее пламя?
Куда подевался вчерашний город?
На рассвете из мглы проступают
незнакомые пейзажи.
Обугленные столбы — остов моего дома,
замерший в могильной скорби.
Поседевшие струны пианино
вперемешку с покореженными кусками железа.
Рухнувшая печная труба словно встала на колени.
Рядом с ней все еще пылают